Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 12)

— Замолчи, — прошипел Освиг.

Курица посмотрела на него в ночной темноте как на человека, который сначала разбудил весь двор, а теперь еще имеет наглость делать замечания.

Освиг медленно поставил фонарь, перевел дыхание и снова посмотрел под крыльцо.

Ком, надрубленный топором, дрожал.

Чуть-чуть. Почти неуловимо. Но дрожал. И тонкие корни вокруг него, те, что он уже отсек, вдруг начали слабо, мерзко шевелиться, будто не желали смиряться с отделением.

Освиг почувствовал, как вдоль спины проходит ледяной пот.

— Нет, — сказал он. — Нет, нет, нет.

Он прекрасно знал это состояние. Видел его прежде в других вещах, в более страшных и более уместных обстоятельствах. Структура, получившая слишком много импульса. Связка, которая вместо простого роста перешла в фазу самосохранения. Отдельные части начинают действовать не как части растения, а как единая, неприятно целевая система.

Иначе говоря, его репа пыталась удержать позицию.

Это было настолько возмутительно, что на миг перебило даже страх.

— Я тебя выращивал для супа, — прошептал Освиг корням. — А не для осады.

Он взял лопату и резко, без дальнейших разговоров, вогнал ее сбоку под узел, пытаясь вывернуть весь ком вместе с грунтом.

Узел ответил немедленно.

Снизу, из-под самой ступени, рванулся тонкий белесый отросток и хлестнул ему по рукаву.

Освиг отшатнулся так резко, что едва не сел в землю.

— Ах ты дрянь!

Лопата полетела обратно. Еще один корень рванулся, уже к древку, обвил его на мгновение и тут же отпустил, будто пробуя силу.

Курица завизжала еще громче и, хлопая крыльями, вылетела во двор.

Освиг, уже не заботясь о достоинстве, схватил кирку обеими руками и с размаху всадил ее в центральный узел.

Глухой удар.

Треск.

Мокрый, неприятный звук рвущейся растительной плоти.

Почва вздулась у самой стены дома.

Под полом что-то протяжно скрипнуло.

И тогда началась настоящая драка.

Корни пошли сразу в трех местах. Один лез из-под ступени, другой из боковой земли у фундамента, третий рванулся вверх прямо у сапога. Освиг отпрыгнул, ударил киркой по первому, топором по второму, ногой отшвырнул третий и с ужасом понял, что вся эта подземная пакость действует с единственным достойным уважения упорством.

Не быстро. Не яростно. Упрямо.

Как хорошая осада.

Он рубил, колол, выгребал землю руками, давил каблуком белесые петли, отрывал нити от балки, швырял комья подальше во двор. Дышал тяжело, зло, сквозь зубы. На лбу выступил пот. Грязь липла к коленям, к рукавам, к пальцам. Под ногтями опять набивалась земля. Корни, скользкие и крепкие, лопались с отвратительным чавканьем и продолжали лезть, будто каждая отсеченная часть уже считала себя отдельной судьбой.

Один отросток успел обвиться вокруг ножки фонаря.

Освиг схватил фонарь, рванул на себя и швырнул его дальше, в сухое место.

Другой корень, тонкий как палец, дернулся к его сапогу и полез вверх по голенищу.

Освиг с таким выражением лица, с каким когда-то отвечал на официальные обвинения в моровой ереси, с силой ударил себя по ноге древком кирки, и корень отлетел.

— Нет, — сказал он с бешеной отчетливостью. — Это мой дом.

Ночь, двор, лес и курица приняли это заявление к сведению.

Потом из земли у самой стены вылез новый побег.

Освиг смотрел на него, тяжело дыша. Побег был моложе, тоньше, но шел прямо вверх, к доскам дома.

Это уже было слишком.

Магию он не хотел использовать ни при каких обстоятельствах. Не из благородства. Просто страх был разумным. Любая настоящая темная работа ночью у леса, в шаге от деревни, пока Эльдра Вальн живет у Ярвы, была безумием такого уровня, за который даже молодого себя он назвал бы идиотом.

Но стоять и смотреть, как репа берет дом, он тоже не мог.

Освиг закрыл глаза.

Ненадолго.

Лишь на миг.

Потом нагнулся, коснулся пальцами земли у вылезшего побега и очень тихо, почти беззвучно, выговорил три коротких слова на старом, давно не употреблявшемся языке удержания.

Не заклятие в полном смысле. Даже не ритуал. Так, мертвый ремесленный рефлекс, дешевый и быстрый, вроде удара кулаком туда, где надо выиграть полсекунды.

Земля под пальцами остыла.

Побег дернулся и замер.

Освиг выпрямился.

Тишина ударила ему в уши.

Он стоял неподвижно, слушая, не услышал ли кто-то иного, не почувствовал ли, не вспыхнуло ли где окно, не дрогнула ли ночь на ту особую ноту, которой отвечает освященный слух на темную дрянь.

Ничего.

Только лес.

Только курица, шипящая что-то возмущенное у поленницы.

Только его сердце.

Освиг медленно выдохнул.

— Один раз, — сказал он пустоте. — Это не считается.

Пустота воздержалась от комментариев.

Он воспользовался паузой немедленно.

Пока удерживающий холодок держал верхний побег, Освиг ударил киркой в центральный узел еще раз. Потом еще. Потом поддел снизу лопатой. Узел треснул шире. Из глубины пошла темная, водянистая жижа с запахом сырой кладовой и чего-то неприятно прелого. Освиг едва не отшатнулся от самого запаха, но удержался и рванул лопату вверх всей спиной, всей усталостью, всей накопившейся за день злостью.

Ком вывернулся.

Не целиком, но достаточно.

Толстый белесый клубок с лопнувшими жилами, с висящими обрывками корней, с влажной, почти мясистой сердцевиной вылез наружу и шлепнулся в грязь у ступени.

Освиг смотрел на него секунду, не веря.

Потом ударил топором.

Раз.