Ислам Дахаев – Темные искусства мирной жизни (страница 11)

Под полом, у крыльца, время от времени что-то очень тихо потрескивало.

Не дерево.

Освиг различал древесный звук прекрасно. Дерево жалуется сухо, старчески, с хрустом, со вздохом, иногда даже с некоторым достоинством. То, что раздавалось теперь под крыльцом, было другим. Влажным. Глухим. Почти телесным.

Он сидел неподвижно до тех пор, пока в доме Ярвы не погасло дальнее окно.

Потом еще немного.

Потом встал.

— Хорошо, — сказал он вполголоса.

Кому именно, он не уточнил. Себе, ночи, дому, репе, всем вместе.

В сарае было холодно и пыльно. Освиг взял лопату, кирку, старый фонарь, бечевку, нож, мешок и два деревянных клина, не вполне понимая, зачем они нужны, но чувствуя, что человеку, идущему ночью воевать с корнями, лучше не привередничать в средствах. Подумав, он снял со стены топор дурного качества и взвесил его в руке.

Топор был плох. Железо сидело кривовато. Древко слегка люфтило. Но для разговора с растением, утратившим всякое чувство меры, годился и он.

На пороге сарая Освиг задержался, глядя в черноту двора.

Дом стоял молча. За домом шуршал лес. Где-то далеко, у самой деревни, коротко брехнула собака и тут же передумала. Ночь была прохладная, сухая, с тем ясным, прозрачным холодком, какой бывает в часы, когда приличные люди спят, а неприличные либо крадутся, либо вспоминают свои ошибки.

Освиг опустил фонарь вниз, прикрыл стекло ладонью и пошел к крыльцу.

Корень под первой ступенью за эти несколько часов выпер сильнее.

Днем он казался просто белесым отростком, слишком уверенным в себе. Теперь же, в желтоватом свете фонаря, выглядел мерзко живым. Толстый, гладкий, влажноватый, он лег под доской как плечо кого-то терпеливого, кто давно уже выбрал себе направление и теперь только ждал, когда дом начнет уступать.

Освиг присел на корточки.

Поднес фонарь ближе.

Корень слабо дрогнул.

Освиг медленно поднял глаза.

— Нет, — сказал он очень тихо. — Вот этого не надо.

Он оглянулся на деревню.

Темно. Тихо. Ни огонька лишнего. Ни движения. Только крыши, деревья и ночь. Эльдра, если не спала, была достаточно далеко. Ярва, слава всем возможным силам, тоже.

Освиг поставил фонарь за бадью, так, чтобы свет не бил наружу, опустился на колени и осторожно воткнул нож в землю рядом с корнем.

Почва оказалась теплой.

Он выругался вполголоса.

Теплая земля ночью означала не просто неправильную репу. Это уже было намерение.

Освиг расширил разрез, поддел ножом верхний слой и быстро, без шума, стал расчищать землю руками. Она поддавалась неохотно. Корень уходил вглубь под крыльцо, а от него в стороны уже тянулись более тонкие нити, оплетающие нижнюю балку так аккуратно и плотно, словно какой-то подземный ум заранее решил, что раз дом стоит на участке, значит и дому надлежит питать систему.

— Наглость, — процедил Освиг.

Курица, проснувшаяся, вероятно, из чистого любопытства, высунула голову из приоткрытых сеней и издала недовольный горловой звук.

Освиг повернулся к ней.

— Иди спать.

Курица не пошевелилась.

— В первый и, надеюсь, последний раз в жизни я веду ночной бой с овощем. Не усугубляй.

Курица подумала и все-таки осталась на месте.

Освиг вернулся к работе.

Он расчищал землю, подкапывая корень, пока не понял неприятную вещь: снаружи тот был лишь частью большей сети. Под ступенью, под нижней балкой, под краем крыльца уже шло целое сплетение, плотное, упругое, с удивительной для корнеплода военной выучкой. Один отросток явно двигался в сторону порога. Другой шел вниз, к каменной подкладке. Третий, особенно толстый, уходил вбок, вероятно, к углу дома.

Освиг сел на пятки и несколько секунд просто смотрел на это молча.

Когда-то он видел, как по стенам старой башни ползла кладбищенская лоза, поднятая неумелой рукой и потому решившая, что лучшая форма существования это захват всех вертикальных поверхностей сразу. Тогда, однако, была война, ночь, катапульты, храмовые огни и вполне достойный масштаб бедствия.

Теперь же весь ужас заключался в том, что перед ним был домик у леса.

Его домик.

И репа.

Судьба обладала чувством юмора, которое следовало бы однажды проклясть отдельно.

Освиг взял кирку.

— Сейчас мы попробуем иначе, — сообщил он корню.

Кирка вошла в землю рядом с первым узлом. Освиг работал осторожно, короткими движениями, стараясь не задеть балку и не поднять лишнего шума. Раз за разом он отгребал землю, подрубая тонкие нити корневой сети, и сперва все шло почти сносно. Один корень лопнул с тихим, противным хлюпом. Другой удалось выдрать целиком. Третий застрял, но поддался, если тянуть с упором колена.

Освиг даже начал осторожно верить, что ночь не окажется совсем уж безнадежной.

Потом он добрался до центрального узла.

Там, под крыльцом, корни не просто сплетались. Они срослись в плотный, белесый ком, оплетавший подпорку снизу. Снаружи он еще напоминал растительную ткань. Но внутри, в самом переплетении, была уже какая-то другая логика. Корни лежали не хаотично, а слоями. Обвивками. Петлями. Как веревки, которыми стягивают груз перед дорогой.

Освиг выпрямился и очень тихо сказал:

— Да ты издеваешься.

Ночь не ответила.

Он поставил кирку, взял топор и, чуть сместившись в сторону, примерился.

Бить пришлось один раз и точно.

Топор врезался в узел с глухим, мясистым звуком.

В ту же секунду вся почва под крыльцом дернулась.

Не содрогнулась. Не просела. Именно дернулась, как живая ткань от боли.

Ступень сверху скрипнула так резко, что Освиг мгновенно отпрыгнул назад, сшиб фонарь локтем и едва успел поймать его до того, как тот опрокинулся в грязь.

Курица заорала.

Из леса шумно сорвалась какая-то птица.

Освиг замер, прижав фонарь к земле и почти не дыша.

Тишина повисла снова, но уже не прежняя, не спокойная. Настороженная.

Он обернулся к деревне.

Одно окно в дальней стороне вспыхнуло светом.

Совсем не у Ярвы, слава небу. Но достаточно близко, чтобы Освиг немедленно затушил фонарь почти до минимума и пригнулся.

Курица продолжала возмущенно бормотать.