Искандар Шонемат – Бегущий за облаками: Téméraire (страница 6)

Пусть играют. Пусть верят в героев. Им ещё рано знать, как всё на самом деле. Что герои – такие же люди. Боятся, ошибаются, умирают.

Каждый знал своё место. Свой ритуал возвращения. Свой способ вернуться с неба на землю.

Пинсе сидел в трюме, разложив перед собой чертежи и записи. Листы пергамента, исписанные мелким, аккуратным почерком. Схемы, формулы, расчёты.

Мадемуазель GIGO тихо гудела рядом, перебирая шестерёнками – успокаивающий звук, почти мурлыканье. Металл по металлу, ровный ритм, предсказуемость.

Фульгор устроился в таверне у самой дальней стойки. Рядом с ним сидел старый рыбак, тоже глуховатый, и они переговаривались жестами, изредка прерываясь на глоток рома. Иногда Фульгор кивал чему-то в пустоту, и никто не знал – то ли небу, то ли своим мыслям.

Братья Дюваль играли на площади.

Жан-Мишель вёл смычком по струнам – медленно, протяжно. Мелодия была грустной, но красивой. Такой, что хотелось плакать и улыбаться одновременно.

Люк отбивал ритм на походном барабане – мягко, не заглушая скрипку. Руки двигались автоматически, но с чувством.

Пьер выдувал на флейте мелодию, которую никто не узнавал, но которая звучала как сама природа – тоскливо и бесконечно. Как память о том, что потеряно навсегда.

Вокруг них собирались люди. Слушали, не шевелясь. Кто-то плакал – тихо, утирая слёзы рукавом. Кто-то танцевал – медленно, обнявшись с партнёром, глаза закрыты.

Музыка делала то, что не могли слова. Объединяла.

Огюст устроил полевую кухню, испытывая новые рецепты. Он варил похлёбку для тех, кто не успел домой, кормил детей, что заглядывали в окно, и никому не отказывал. Фартук его был заляпан так, что стал похож на абстрактную картину, но усы по-прежнему торчали лихо.

Гаспар пропал с причала. Его громогласный смех то и дело взрывался в темных улицах, отскакивая от стен домов. Кто-то из матросов крикнул ему: «Братан, радуйся потише!» – на что канонир лишь отмахнулся.

Ализе так и не подошла к брату. Она сидела на ящиках неподалёку, болтая ногами в пустоту, и делала вид, что её здесь нет. Но глаза её следили за каждым движением Шарля, и когда он, наконец, поднялся и пошёл к матери, девочка спрыгнула и побежала за ним, не оглядываясь.

Шарль сжал её ладошку. Тоже молча.

Семья. Это то, за что стоит возвращаться.

Старик Готье ждал их в тени теплиц.

Арно вошёл внутрь – воздух здесь был тёплым, влажным, пропитанным запахом земли и зелени. Непривычно. Почти шокирующе. В Тенебре всё пахло металлом, дымом, озоном. А здесь – жизнью.

Готье стоял у грядок с помидорами. Осматривал листья, удалял засохшие, проверял плоды. Руки двигались уверенно – руки, которые когда-то держали штурвал самого быстрого корабля Перевала, теперь выращивали овощи.

Бывший капитан Téméraire. Теперь – хранитель города. Садовник.

Но не стал ли он от этого слабее. Наоборот, его мудрость и опыт стали опорой.

Готье обернулся. Лицо его было морщинистым, выветренным годами в небе. Глубокие складки вокруг глаз и рта. Серая борода, подстриженная коротко и аккуратно. Глаза – выцветшие, цвета старого льна, но острые.

– У нас проблемы, – сказал он без приветствий, без прелюдий. Готье не тратил слова попусту.

Арно сжал кулаки, но лицо оставил спокойным.

Опять. Всегда что-то.

– Энергии не хватает. Дюге Труэн поднял налог.

Имя Дюге прозвучало, как плевок.

Рене побледнела.

– Merde… – вырвалось у неё.

– Если так пойдёт дальше, мы не сможем выплатить долю Порту Версе, – продолжил Готье, возвращаясь к томатам, как будто говорил о погоде. – И не прокормим людей. Теплицы начнут отключаться. Реакторы гаснуть. Город умрёт. Медленно, в темноте.

Тишина.

Арно слышал только капанье воды где-то в углу теплицы. Ровное, методичное. Капля за каплей.

Как время. Которого у нас мало.

– Значит, – Арно усмехнулся, – нам остаётся только одно. Заработать больше.

Готье смотрел на него долго. Не с сожалением. С чем-то другим, что Арно не сразу смог прочитать в этих старых, выцветших глазах.

Понимание? Гордость? Печаль?

Потом старик усмехнулся – сухо, как шелест пергамента.

– Я водил Téméraire в небо, когда ты ещё под стол пешком ходил, – сказал он негромко, но отчётливо. Каждое слово взвешено. – Однажды нас перехватили Дозорные. Дюге вёл их.

Арно слушал. Знал эту историю. Но не перебивал.

– По бумагам всё было законно, по сути – грабёж. Хотели отобрать и корабль, и груз, и жизни заодно.

Он сделал паузу, глядя куда-то мимо Арно, в прошлое. Видел не теплицу, не молодого капитана – а себя, несколькими годами раньше, стоящего на палубе под дулами станганов.

– А ты тогда заступился. Молодой, глупый, только что в Дозоре – а заступился.

Арно усмехнулся, вспомнив тот день. Жаркий спор на палубе дозорного корабля. Готье, спокойный, но готовый драться до конца. И он – молодой лейтенант, который не мог молчать.

– Не мог иначе, – сказал он просто. – Вы научили меня любить небо. Вы устроили меня в Дозор. Дали шанс, когда я был никем. Я не мог предать родной дом и вас.

– И это закончилось тем, что тебя изгнали, – напомнил Готье.

– Зато я стал капитаном, – Арно пожал плечами.

Готье тихо усмехнулся. Усмешка вышла сухой, как старый пергамент, но в ней слышалось что-то тёплое. Отцовское.

– Ладно, – сказал он, возвращаясь в настоящее. – Ты всегда умел выбирать дорогу, с которой не свернуть.

Он помолчал, и теперь в его взгляде действительно появилось сожаление – то самое, с которым смотрят на тех, кто несёт слишком тяжёлую ношу. Ношу, которую не сбросишь, не переложишь на других.

– Пусть команда отдыхает, – сказал Арно, принимая этот взгляд, принимая эту ношу. – Завтра мы снова в небо. Рене, проследи, чтобы Пинсе не разобрал мою Téméraire до винтика и она была готова к прогулке.

Прогулке. Как будто мы собираемся в парк, а не в Перевал. Не туда, где молнии убивают за секунды.

Но если называть вещи своими именами, страх парализует.

Рене кивнула. Коротко, по-военному.

– Слушаюсь.

Арно вышел из теплиц и остановился на краю площади.

Под его ногами тянулся город. Его город. Тысячи людей, которые зависят от него. Которые ждут, надеются, верят.

Тяжело. Иногда невыносимо.

Каждый день – ответственность. Каждое решение – чья-то жизнь или смерть.

Но я выбрал это сам. И не имею права жаловаться.

Они выбрали честную жизнь. Оставили прошлое, где были на другой стороне закона.

Это произошло на третьей неделе после того, как Арно стал капитаном.

Он только что был изгнан из Дозора. Бывшие сослуживцы плевали вслед, называли предателем, трусом, изменником. А здесь, на Téméraire, его встретили настороженно.

Для ветеранов, служивших ещё при Готье, он был чужаком – «птенчиком из небесных городов», который носил форму тех, кто драл с них налоги. Они смотрели на него с недоверием, ждали, что он сломается, сбежит, предаст.

Я чувствовал их взгляды. Холодные. Проверяющие. Каждый день – экзамен.

Téméraire стояла в доках. Ремонт затягивался – старые катушки требовали замены, трещины в корпусе расползались, паруса истрепались до дыр. А денег в казне не было. Совсем. Ноль.