Искандар Шонемат – Бегущий за облаками: Téméraire (страница 3)

Удар был такой силы, что у него самого перехватило дыхание. В плече что-то хрустнуло – не сломалось, но будет болеть неделю. Воздух вылетел из лёгких. Мир закрутился.

Но Шарль жив.

Синяя гром-птица вырвалась. Улов ушёл. Но трос натянулся, и человек остался жив.

Шарль, бледный до синевы, смотрел на капитана расширенными от ужаса глазами. Ожоги на руках – красные, волдырями. Рыжие волосы дымятся, прилипли ко лбу. Веснушки проступили ещё ярче на побелевшей коже. Губы дрожат.

– Жив? – выдохнул Арно, хватая его за плечо.

Голос сорван. Горло болит от крика.

– Д-да, капитан… – прохрипел Шарль.

Руки трясутся. Но держит. Держится.

– Тогда наверх! – рявкнул Арно, подталкивая его к тросу. – Живо! Пока они не вернулись!

Шарль кивнул – резко, дёрнуто – и полез, цепляясь побелевшими пальцами за спасительную верёвку. Медленно. Неуклюже. Но вверх.

Охота была окончена.

Вернувшись на борт, Арно не стал переводить дух. Ноги едва держали – адреналин отступал, оставляя усталость. Плечо ныло. Лёгкие горели от холодного воздуха.

Но он стоял прямо. Капитан не показывает слабость.

Он лишь мельком взглянул на Шарля, которого уже окружили товарищи, хлопая по спине, проверяя ожоги, отпаивая из фляги.

Жив. Слава богу, жив.

– Гаспар, – бросил Арно. – Обезопась отход.

Огромный канонир с кожей цвета полированного эбенового дерева уже разворачивался. Без лишних слов он исчез в люке, ведущем в кормовой отсек.

Корпус Téméraire под ногами дрогнул – не от удара, а изнутри. Гидравлика взвыла – протяжно, натужно. Палуба в кормовой части начала расходиться. Медленно, со скрежетом металла по металлу, две половины кормы раздвигались в стороны, словно корабль раскрывал пасть, готовясь проглотить само небо.

В образовавшейся расщелине показалось массивное дуло. Grand-père Ours – Дедушка Медведь – рельсотрон, который помнил ещё первые рейды Téméraire при Готье, выдвигался из чрева корабля, набирая высоту.

Grand-père Ours зарычал.

Рельсовые снаряды вылетали со скоростью звука, оставляя в воздухе ионизированный след. Синие вспышки рвались в тучах, не доходя до корпуса. Птицы разлетались, как испуганная стая воробьёв.

Гаспар знает своё дело.

– Фульгор, – Арно подошёл к штурману. – Идём на Тенебр. Переждём шторм.

Старый штурман что-то пробормотал – не слова, скорее мычание, будто отвечая не капитану, а самому небу. Извечный разговор глухого с бурей. Он перевернул карту ветров обратно, ухватился за штурвал узловатыми пальцами и начал медленно его крутить, подстраивая курс под капризы Перевала.

Его серый глаз дёргался, улавливая то, чего не видели остальные – завихрения, потоки, карманы спокойного воздуха в бушующем хаосе. Синий глаз следил за приборами – стрелки прыгали, катушки гудели, но Фульгор читал их как партитуру.

Матросы принялись за работу. Кто-то разворачивал паруса, кто-то натягивал канаты, кто-то латал пробоины в корпусе горячими заплатами. Работа кипела – молча, слаженно, без суеты.

– Рене, – Арно обернулся к старпому. – Посчитай добычу.

Рене уже доставала журнал – кожаный, потёртый, с заметками ещё Готье на первых страницах. Перо двигалось быстро, точно, как при фехтовании. Каждая цифра – укол. Каждая запись – парирование.

Топливо – расход. Улов – приход. Повреждения – ремонт.

Всё становилось цифрами. Потому что цифры не ранят. Не напоминают, что сегодня могли погибнуть люди.

– Месье Пинсе. Осмотрите Casse-Cous.

Вивьен Ля Пинсе появился словно из воздуха – из своей каюты, где вечно пахло маслом, озоном и чем-то сладковатым, химическим. Он кивнул – коротко, без слов. Лицо под тёмными очками было бесстрастно, как у врача перед операцией.

Мадемуазель GIGO – его протез, левая рука от плеча – щёлкнула, трансформируясь. Клешня сложилась, уступив место набору медицинских инструментов. Металл будто нетерпеливо подрагивал – работа начиналась.

Пинсе прошёл к Шарлю, который всё ещё дрожал, обёрнутый в одеяло. Не говоря ни слова, он начал осмотр. Механическая рука легко скользила по телу парня – проверяя целостность костей, прощупывая органы, измеряя пульс.

Никто не говорил. Все ждали вердикта.

– Жить будет, – бросил Пинсе наконец. – Ожоги второй степени. Ушиб рёбер. Нужно чуть отдохнуть и будешь в норме.

Облегчённый вздох прокатился по палубе.

Гаспар полировал Grand-père Ours. Медленно, аккуратно. Тряпка скользила по металлу, удаляя грязь, копоть, следы боя. При этом приговаривал: «Ты хорошо поработал, старина!».

Огюст, кок корабля, проходил мимо:

– Ты разговариваешь с ним?

Гаспар не оторвался от работы:

– А ты с кастрюлями нет?

Огюст рассмеялся:

– Справедливо.

Он подошёл ближе. Посмотрел на пушку.

– Красивая.

– Он не красивый, – ответил Гаспар. – Он верный.

Он похлопал пушку. Как похлопывают старого друга.

– Когда я был в армии, – продолжил он, – у меня была другая пушка. Безымянная. Просто номер. Сто двадцать третья.

– И?

– И она взорвалась. Прямо во время боя. Убила троих моих людей.

Гаспар замолчал. Лицо потемнело.

– С тех пор я даю им имена. Все мои пушки. Потому что если относишься к вещи как к пустому месту, она подведёт. Сломается, предаст, выстрелит не туда.

Он посмотрел на Огюста.

– Но если у неё есть имя – она не бросит. Как человек.

Огюст кивнул.

– Понимаю.

Он похлопал Гаспара по плечу и ушёл.

Гаспар остался. Продолжал полировать.

– Хороший мой, – шептал он. – Ты меня никогда не подводил. И не подведёшь.

Пушка молчала. Но Гаспар знал: он слышит.

Корабль стонал, скрипел, но держал курс. Гроза преследовала их как хищник, ведущий добычу, но Téméraire, зализав раны, уходила всё дальше – прочь от Перевала, в сторону дома.

В сторону Тенебра, где ждали семьи, где горели огни, где надеялись на улов.

Арно стоял у борта и смотрел назад – туда, где тучи клубились, где молнии били, где они чуть не потеряли человека.

Ещё один рейс. Ещё один день.