Искандар Шонемат – Бегущий за облаками: Téméraire (страница 10)

Ещё на корабле старпом Рене оценила добычу и рассчитала каждого по соответствующей доле. В мешочке звенело тяжело. Золото и серебро. Больше, чем обычно.

Мать взяла, взвесила на ладони.

Глаза чуть расширились – не от жадности, от удивления.

– Капитан добавил сверху, – сказал Шарль. – За Синюю.

Капитан всегда добавляет тем, кто рисковал. Справедливость. Не по рангу – по заслугам.

Мать ничего не спросила.

Она никогда не спрашивала про деньги. Откуда, сколько, за что. Брала и уходила. Прятала. Считала. Планировала.

Она спрятала мешочек за пазуху, в тайник, о котором знали только они. Кармашек, зашитый с изнанки юбки, между двумя слоями ткани. Даже грабители не найдут.

В Тенебре редко, но грабят. Отчаявшиеся, голодные. Ломятся в дома, выворачивают матрасы, вырывают доски. Мы храним деньги там, где не найдут.

Потом подняла глаза и посмотрела на его лицо. На повязку, закрывающую половину.

Взгляд стал жёстче. Острее.

– Сними, – сказала она.

Не просьба. Приказ.

Шарль медленно отмотал бинт.

Ткань прилипла к коже – засохшая кровь и мазь, которой Пинсе обработал ожог на корабле. Он тянул осторожно, чувствуя, как кожа тянется следом, болит, но не разрывается.

Под бинтом темнела грозовая метка.

Свежий, ещё розовый по краям ожог, ветвистый, как трещина на стекле. Он начинался у виска, спускался по щеке, раздваивался у скулы. Похож на дерево. Или на реку. Карт, написанная молнией на коже.

Мать коснулась его пальцами.

Пальцы чуть дрогнули – не от отвращения, от чего-то другого.

Она видела такие шрамы раньше. На муже. На соседях. На тех, кто вернулся. И на тех, кто умер.

– Шрам останется навсегда, – сказала она тихо.

Голос её был ровным. Констатация факта. Не жалость, не сожаление – просто правда.

– Зато живой, – ответил Шарль.

Мать смотрела на него долго. Очень долго.

В её глазах было столько всего, что Шарль не мог прочитать. Гордость? Страх? Облегчение? Печаль?

Может, всё сразу.

Потом она кивнула – коротко, резко, как отрубила – и шагнула в дом.

– Заходи. Есть будешь?

Разговор окончен. Хватит эмоций. Дело.

Из-за его спины вынырнула Ализе.

Бесшумно, как кошка. Она умела так ходить – тихо, незаметно. Научилась, подслушивая взрослых, выпрашивая истории у матросов на причале.

Рыжие волосы торчали в разные стороны, веснушки на лице казались ещё ярче, чем днём на площади.

Она пыталась держаться сдержанно – при матери не забалуешь, – но глаза её горели так, что, казалось, освещали весь тёмный коридор.

– Эй, Шарль, – обратилась она.

Голос старалась сделать равнодушным. Взрослым. Но не получалось.

И тут же, не выдержав, дёрнула его за рукав:

– Ты правда Синюю поймал?

Пальцы вцепились в ткань куртки, горячие, дрожащие от возбуждения.

– Правда, – усмехнулся Шарль.

Глаза Ализе стали размером с те монеты, что только что уплыли за пазуху матери.

– И как?! Расскажи! Она правда синяя? Правда быстрая? Правда кусается? Ты её сетью ловил или руками?!

Вопросы сыпались, как горох из порванного мешка.

Шарль рассмеялся – впервые за весь день. По-настоящему. Не из вежливости, не чтобы скрыть страх – просто от души.

– Потом расскажу, – сказал он. – За едой.

Ализе надулась, но отпустила рукав.

За едой мать молчала.

Это было её правило: сначала дело, потом разговоры. Поел – работай. Поработал – поешь. Заслужил отдых – отдыхай. Не заслужил – работай дальше.

Никаких разговоров за столом. Еда – священна. Её нельзя тратить на болтовню.

Шарль ел похлёбку – жидкую, но горячую.

В ней плавали кусочки мяса птицы – серые, жёсткие, но съедобные. Это была плоть гром-птицы, пойманной неделю назад. Мать вымочила её в уксусе, отварила с травами – получилось сносно.

Морковь, картофель – тепличные, мелкие, невкусные. Лук репчатый – острый, ядрёный, от него слезились глаза.

Но горячая. Домашняя. Самая лучшая в мире.

Шарль чувствовал, как тепло разливается по телу.

Желудок, пустой после полёта, сжимался, принимал еду жадно, благодарно. Руки согревались над миской. Пар поднимался к лицу, влажный, пахнущий домом.

Я дома. Я жив. Я в безопасности.

Хотя бы на одну ночь.

Ализе сидела напротив и не сводила с него глаз.

Она даже ложку в рот несла, не глядя, промахивалась, проливала на стол. Похлёбка текла по подбородку, капала на платье. Она не замечала.

Смотрела на брата, как на героя. Как на того, кем хочет стать.

Она не знает. Не понимает. Думает, это слава. Приключения. Деньги.

Не знает, что это страх. Боль. Смерть, которая ходит рядом каждую секунду.

И хорошо, что не знает. Пусть останется ребёнком ещё немного.

Мать закончила есть первой.

Вытерла руки о фартук – грубый, серый, латаный. Посмотрела на детей. Подождала, пока Шарль доест.

– Сходите к дяде Эмилю, – сказала она. – Возьмите муки. Мешок, не меньше. И к сапожнику – твои сапоги, Шарль, снова прохудились. Небось, в небе их не бережёшь.