Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 72)

– А вам не кажется странным, что этот Джейкоб Тодд вот так, с ходу, узнал Элизу в мужской одежде? – спросил Джереми. – Он же видел ее еще девочкой. Сколько лет прошло с тех пор? Как минимум шесть или семь. Откуда ему было знать, что Элиза в Калифорнии? Все это полный вздор.

– Три года назад я рассказал Тодду о побеге, и он пообещал искать Элизу. Джереми, я дал самое подробное описание. К тому же лицо Элизы не сильно переменилось с самого детства: когда она сбежала, она еще выглядела как ребенок. Джейкоб Фримонт долго ее разыскивал, пока я не сказал ему, что наша девочка, скорее всего, умерла. А теперь он обещал мне начать все заново – он даже думает нанять сыщика. В следующий приезд я надеюсь привезти вам более подробные сведения.

– Ну почему мы не можем раз и навсегда забыть всю эту историю? – вздохнул Джереми.

– Господи, да потому, что она моя дочь! – рявкнул капитан.

Мисс Роза перебила мужчин, резко поднявшись на ноги:

– Я еду в Калифорнию искать Элизу.

– Ты никуда не поедешь! – взорвался старший брат.

Но Роза уже вышла из библиотеки. Рассказ Джона подействовал на нее как глоток свежего воздуха. Роза была абсолютно уверена, что отыщет свою приемную дочь, и впервые за четыре года у нее появился стимул жить дальше. Женщина с изумлением обнаружила, что прежние силы ее не покинули – они притаились где-то в укромном уголке сердца и теперь готовы служить ей, как служили раньше. Головная боль прошла как по волшебству, Роза дышала глубоко, и щеки ее розовели от возбуждения, когда она позвала служанок и велела спуститься с ней в гардеробную, чтобы вытащить чемоданы.

В мае 1853 года Элиза прочла в газете, что Хоакин Мурьета и его приспешник Трехпалый Джек напали на лагерь шести мирных китайцев, связали их косичками между собой и некоторым отрезали голову; потом эти головы, как связку дынь, подвесили на дерево. В этом районе дороги были под контролем бандитов, никто не мог путешествовать в безопасности, жителям приходилось собираться в многочисленные хорошо вооруженные отряды. Бандиты убивали американских старателей, французских искателей наживы, еврейских торговцев и путников любой нации, но мексиканцев и индейцев в основном не трогали: их притесняли сами гринго. Объятые страхом жители запирали окна и двери, мужчины не выпускали из рук заряженных ружей, а женщины прятались: никто не хотел попасть в лапы Трехпалому Джеку. О Мурьете, напротив, ходили слухи, что он никогда не бесчестил женщин и даже не раз спасал девушек, которых собирались насиловать изверги из его шайки. Постоялые дворы отказывали путникам в ночлеге: хозяева опасались принять под свой кров Хоакина Мурьету. Никто не видел бандита собственными глазами, а описания были самые противоречивые, Фримонт в своих статьях рисовал образ романтического разбойника, и большинство читателей верили именно ему. В Джексоне организовали первый добровольческий отряд для охоты на бандитов, а вскоре отряды мстителей появились уже в каждом поселке, и развернулась беспримерная охота на людей. Ни один мужчина, говорящий по-испански, не был свободен от подозрений; за несколько недель спешных линчеваний было совершено больше, чем за предыдущие четыре года. Врагами общества стали все, кто просто говорил по-испански, – на них обрушился гнев шерифов и полиции. Злая ирония состояла в том, что банда Мурьеты, убегавшая от американских солдат, которые уже наступали им на пятки, ненадолго вышла из тени, чтобы разгромить лагерь китайцев. Солдаты опоздали на считаные минуты: одни китайцы были мертвы, другие еще умирали. Говорили, что Хоакин Мурьета так яростно терзает азиатов, потому что те, даже будучи вооруженными, почти никогда не защищаются; «поднебесные» до того боялись Мурьету, что одно только имя наводило на них панику. А еще упорнее держался слух, что Мурьета собирает армию, что он вступил в сговор с местными ранчеро, чтобы поднять восстание, взбаламутить латиноамериканцев, истребить гринго и вернуть Калифорнию в состав Мексики – или превратить ее в независимую республику.

Подчиняясь воле народа, губернатор Калифорнии подписал указ, уполномочив капитана Гарри Лава и его отряд из двадцати добровольцев в течение трех месяцев вести охоту на Хоакина Мурьету. Каждому охотнику положили жалованье в сто пятьдесят долларов в месяц – совсем немного, учитывая, что в эту сумму входило содержание лошади, оружие и провиант, но меньше чем через неделю отряд уже был готов выступить. За голову Хоакина Мурьеты назначили награду в тысячу долларов. Как подметил в своей статье Джейкоб Фримонт, человека приговорили к смерти без суда, не установив его личность, не доказав его причастность к преступлениям; таким образом, миссия капитана Лава ничем не отличалась от линчевания. Элиза ощутила необъяснимую смесь страха и облегчения: она не хотела, чтобы эти люди убили Хоакина, но, возможно, только они и могли его отыскать; теперь Элиза мечтала покончить с неизвестностью – она устала сражаться с тенями. К тому же было маловероятно, что капитан Лав добьется успеха в том, что прежде не удавалось никому: Хоакин Мурьета казался неуязвимым. Поговаривали, что его может убить только серебряная пуля: однажды в Мурьету в упор разрядили два барабана, а он все так же продолжал скакать по Калаверасу.

– Если это чудище – твой возлюбленный, лучше бы тебе его никогда не встретить, – высказался Тао Цянь, когда Элиза показала ему ворох газетных заметок, которые собирала больше года.

– Я думаю, это не он…

– Откуда тебе знать?

В снах бывший любовник являлся Элизе в том самом потертом костюме, в тех же латаных, но чистых и отглаженных рубашках, в которых приходил на свидания в Вальпараисо. Тот же трагический облик, горящий взор, тот же запах мыла и свежего пота; Хоакин, как и прежде, брал Элизу за руки и пылко вещал о демократии. Иногда они лежали рядом на занавесках в гардеробной бок о бок, не прикасаясь друг к другу, полностью одетые, а вокруг них скрипели доски дома, терзаемые ветром с моря. И у Хоакина всегда, в каждом сне, ярко горела звезда во лбу.

– И что это означает? – поинтересовался Тао Цянь.

– У плохих людей не бывает света на лбу.

– Элиза, это только сон.

– Это не один сон, Тао, – их много…

– Значит, ты ищешь не того человека!

– Может быть, но времени я не теряла, – ответила Элиза, не вдаваясь в объяснения.

Впервые за четыре года Элиза снова начинала ощущать свое тело, которое перестало иметь значение с того момента, когда Хоакин попрощался с нею в Чили, с того злосчастного 22 декабря 1848 года. Одержимая желанием найти этого мужчину, Элиза отказалась от всего, даже от собственной женской сущности. Теперь она боялась, что в поисках любимого растеряла свою женственность, превратилась в странное бесполое создание. Иногда, скача по холмам и лесам, отдавая себя на растерзание немилосердным ветрам, Элиза вспоминала советы мисс Розы умываться молоком и не позволять лучику солнца падать на ее фарфоровую кожу, но девушка не могла отвлекаться на такие предосторожности. Она жила, преодолевая усталость и боль, но выбора у нее не было. Элиза воспринимала свое тело – а равно свои мысли, память, обоняние – как неотъемлемую часть своего естества. Прежде она не понимала, что имела в виду мисс Роза, когда говорила о душе, потому что девушка не могла выделить душу из того единого существа, которым являлась, но теперь начинала различать ее присутствие. Душа – это неизменная часть ее самой. А тело – наоборот, тот пугающий зверь, что проснулся после многолетней спячки: он не приручен и требует своего. Зверь явился, чтобы напомнить Элизе о жаре желания, который она почувствовала на вкус в краткий период свиданий в гардеробной. С тех пор девушка никогда по-настоящему не чувствовала потребности в любви или физической близости, как будто эта ее ипостась спала крепким сном. Элиза приписывала это боли от разлуки с Хоакином, панике от осознания беременности, путешествию по лабиринтам смерти на борту «Эмилии» и травме после аборта. Она была настолько истерзана, что страх еще раз оказаться в подобных обстоятельствах брал верх над позывами молодости. Элиза считала, что за любовь приходится платить слишком высокую цену и любви лучше совершенно избегать, однако за два года, проведенные рядом с Тао Цянем, что-то в ее душе переменилось, и любовь, как и вожделение, теперь представлялись Элизе неотвратимыми. Необходимость одеваться по-мужски начинала тяготить ее. Беглянка вспоминала комнату для рукоделия, где мисс Роза сейчас наверняка кроит себе новый изысканный наряд, и ее накрывало волной тоски по изящным вечерам детства, по чаепитию в пять часов с чашками из сервиза, доставшегося мисс Розе в наследство от матери, по суетливой беготне за контрабандными безделушками на кораблях в порту. А что теперь сталось с няней Фресией? Элиза вспоминала, как индианка ворчала на кухне, такая толстая и теплая, пропахшая базиликом, всегда с поварешкой в руке и чем-то бурлящим в кастрюле на плите – ни дать ни взять добрая колдунья. Элизе было тягостно жить без женской дружбы, ей очень хотелось снова сделаться женщиной. В ее комнате не было большого зеркала, чтобы рассмотреть это женское существо, борющееся за свое господство. Элиза хотела видеть себя обнаженной. Иногда девушка просыпалась на рассвете, ее лихорадило от жарких сновидений, где на образ Хоакина Андьеты со звездой во лбу накладывались иные картины, порождения эротических книг, которые Элиза вслух читала голубкам Громилы Джо. В те времена Элиза читала с подчеркнутым безразличием, потому что книжные описания не вызывали в ней никакого отклика, но теперь они, как похотливые привидения, докучали ей по ночам. Одна в своей изящной спальне с китайской мебелью, Элиза пользовалась мягким светом раннего утра, проникавшим сквозь окна, чтобы тайком заняться изучением самой себя. Девушка сбрасывала пижаму, с любопытством осматривала те части тела, которые могла увидеть, а прочее исследовала на ощупь, как поступала много лет назад, когда только открывала для себя любовь. Элиза выяснила, что не сильно переменилась с тех пор. Она постройнела, но при этом в ней как будто прибавилось сил. Руки огрубели от солнечных лучей и работы, но все остальное было таким же светлым и гладким, как помнилось Элизе с юности. Девушку поражало, что, несмотря на долгое ношение тугого пояса, ее груди остались такими же маленькими и крепкими, а соски торчали как горошинки. Элиза распускала волосы, которые не стригла уже четыре месяца, завязывала на затылке тугой хвост, закрывала глаза и мотала головой, наслаждаясь приятной тяжестью и нежными касаниями густых волос, как будто на голове у нее сидел живой зверек. Ее изумляла эта почти незнакомая женщина с округлыми боками и ляжками, с тонкой талией, с жесткой курчавой порослью на лобке, столь непохожей на ее ровную шелковистую шевелюру. Элиза поднимала правую руку, чтобы увидеть ее во всей протяженности, обрести представление о ее форме, издали посмотреть на свои ногти; левой рукой она ощупывала свой бок, проводила по ребрам, впадине подмышки, изучала очертания правой руки. Элиза задерживалась на самых чувствительных точках запястья и на сгибе локтя и спрашивала себя: ощущает ли Тао Цянь такую же щекотку в тех же местах? Она трогала свою шею, рисовала очертания ушей, дуги бровей, линию губ; она касалась указательным пальцем внутренней поверхности губ, а потом подносила его к соскам, которые поднимались от капелек горячей слюны. Элиза с нажимом гладила руками по ягодицам, чтобы запомнить их форму, а потом мягко, без нажима, – чтобы ощутить гладкость кожи. Она садилась на постели и ощупывала себя от ступней до паха, удивляясь почти незаметному золотому пушку, который появился на ногах. Она раздвигала бедра и трогала эту таинственную расщелину, нежную и влажную; она искала бутон клитора – средоточие ее желания и смущения, и при первых же прикосновениях перед Элизой неожиданно и неизменно возникал образ Тао Цяня. Она видела вовсе не Хоакина Андьету, чье лицо вспоминалось с трудом, но своего верного друга и в лихорадочных фантазиях не могла устоять перед его жаркими объятиями, обволакивающей нежностью и заразительным смехом. А потом Элиза обнюхивала свои ладони, поражаясь могучему аромату соли и спелых фруктов, который исходил от ее тела.