Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 71)

– Ты ведь знаешь: она всегда заболевает ко дню рождения Элизы. Так и не пришла в себя после смерти девочки, – объяснял Джереми.

– Об этом я и хочу поговорить, – предупредил Джон.

Мисс Роза не понимала, как сильно любит Элизу, пока та не исчезла; вот тогда Роза почувствовала, что слишком поздно распознала в себе материнскую любовь. Она годами корила себя, что любила девочку лишь наполовину, взбалмошно и хаотично, пока та жила в доме; случалось, что, погрузившись в свои фривольные фантазии, она забывала о существовании Элизы, а когда вспоминала, выяснялось, что девочка провела целую неделю во дворе вместе с курами. Элиза больше всего походила на дочь, которой у Розы никогда не было; почти семнадцать лет Элиза была ее подругой, товарищем по играм, единственным в мире человеком, который к ней прикасался. Мисс Розе было физически больно от навалившегося на нее одиночества. Ей не хватало их совместных омовений, когда они весело плескались в ароматной воде с листьями мяты и розмарина. Роза вспоминала, как маленькие проворные пальцы Элизы мыли ей волосы, массировали затылок, полировали ногти замшевым лоскутком, помогали причесываться. По вечерам Роза долго не засыпала – вдруг послышатся шаги, вдруг девочка принесет ее рюмку анисовки? Розе очень хотелось, чтобы Элиза снова поцеловала ее в лоб и пожелала доброй ночи. Мисс Роза больше ничего не писала и совершенно забросила свои музыкальные вечера, вокруг которых когда-то вертелась вся ее светская жизнь. Пора кокетства тоже миновала – мисс Роза смирилась с немилосердной старостью.

– В моем возрасте от женщины требуется только не терять достоинства и хорошо пахнуть, – говорила она.

За последние годы мисс Роза не пошила себе ни одного платья: она продолжала носить прежние наряды, даже не подозревая, что они давно вышли из моды. Комната для рукоделия пребывала в запустении, собрание чепцов и шляпок пылилось в коробках: для выходов на улицу Роза теперь предпочитала черный платок, как у чилиек. В свободные часы она перечитывала классическую литературу и наигрывала на фортепиано меланхоличные пьесы. Она сознательно и методично скучала – таково было ее наказание. Отсутствие Элизы превратилось в хороший предлог для траура по всем несчастьям и потерям ее сорокалетней жизни, в первую очередь – по любви. Это чувство приглушенной боли ни на минуту не отпускало Розу, как шип под ногтем. Приемная мать мучилась еще и от сознания, что воспитывала дочь во лжи; теперь она не понимала, зачем изобрела эту историю с корзинкой и батистовыми простынями, с невероятным норковым одеяльцем и золотыми монетами, ведь правда была гораздо приятнее. Элиза имела право знать, что обожаемый ею дядюшка Джон – на самом деле ее отец, что она, Роза, доводится Элизе тетей, а Джереми – ее дядя, что Элиза – часть семьи Соммерс, а не подобранная из милости сиротка. Роза с ужасом вспоминала, как волокла девочку к дому призрения – сколько же лет ей тогда было? Восемь или десять, совсем еще крошка. Если бы Роза могла начать все сначала, она стала бы совсем другой матерью… Разумеется, вместо объявления войны она бы поддержала Элизу, когда та влюбилась; если бы она так себя повела, ее девочка была бы жива, это я виновата, что Элиза, убежав из дома, нашла свою смерть, вздыхала мисс Роза. Следовало вспомнить о собственном опыте и понять, что для женщин из их семьи первая любовь – это потрясение. Самое печальное, что теперь мисс Розе не с кем было говорить об Элизе, ведь няня Фресия исчезла, а Джереми, едва заслышав имя беглянки, поджимал губы и выходил из комнаты.

Роза все вокруг заражала своей скорбью; за последние четыре года дом приобрел мрачный облик мавзолея, а еда стала таким второстепенным делом, что Роза питалась чаем с английским печеньем. После ухода няни Фресии Розе не удалось нанять приличную кухарку, да она и не усердствовала с поисками. Чистота и порядок теперь оставляли ее равнодушной; вазы простаивали без цветов, а половина растений в саду засыхала от недостатка внимания. Четыре зимы подряд пестрые летние занавески висели в гостиной, и никто не утруждался вовремя поменять их на зимние.

Джереми не донимал сестру упреками, съедал любое месиво, которое ставили перед ним на стол, и ничего не говорил, когда его рубашки оказывались плохо выглажены, а костюмы не почищены. Он где-то читал, что с одинокими женщинами происходят опасные перемены. В Англии практиковали чудодейственное средство против истерии, состоявшее в прижигании каленым железом определенных точек, но эти прогрессивные веяния еще не достигли Чили, где подобные недуги до сих пор исцеляли святой водой. Так или иначе, тема была деликатная, Джереми даже опасался ее затрагивать в разговорах с Розой. Деликатность и молчание настолько вошли у них в привычку, что он не знал, как утешить сестру. Джереми старался подбодрить ее с помощью контрабандных подарков с кораблей, но он совершенно не разбирался в женщинах и являлся к сестре с ужасными предметами, которые вскоре исчезали в недрах шкафов. Джереми и не подозревал, как часто Роза приближалась к креслу, в котором он курил, готовая броситься к ногам брата, уронить голову ему на колени и рыдать до бесконечности, но в последний момент в испуге отступала, потому что для брата с сестрой каждое слово нежности звучало как ирония или непростительная чувствительность. Печальная несгибаемая Роза соблюдала приличия в силу дисциплины, у нее было ощущение, что ее поддерживает только корсет, а стоит его снять – и она развалится на кусочки. Ничего не осталось от ее веселья и озорства, от ее вызывающих мнений и бунтарских выходок, от ее дерзкого любопытства. Роза сделалась тем, чего всегда так страшилась: викторианской старой девой.

– Это обычная перемена, в таком возрасте все женщины теряют равновесие, – объяснил немецкий аптекарь и прописал пациентке валерьянку от нервов и рыбий жир от бледности.

Капитан Джон Соммерс устроил собрание в библиотеке – у него было что рассказать брату и сестре.

– Помните Джейкоба Тодда?

– Того пройдоху, который кормил нас сказочками о миссии на Огненной Земле? – вспомнил Джереми.

– О нем и речь.

– Если я не ошибаюсь, Тодд был влюблен в Розу, – улыбнулся Джереми и подумал, что они, по крайней мере, убереглись от родства с этим вралем.

– Он переменил имя. Теперь он зовется Джейкоб Фримонт и сделался журналистом в Сан-Франциско.

– Ну и дела! Значит, это правда, что в Соединенных Штатах любой прощелыга может начать жизнь заново.

– Джейкоб Тодд сполна расплатился за свои грехи. По мне, так это прекрасно, что есть страна, где тебе предоставляют второй шанс.

– А о чести можно позабыть?

– Джереми, честь – это еще не все.

– Да разве есть что-то еще?

– Какое нам дело до Тодда? Полагаю, Джон, ты собрал нас не для того, чтобы о нем рассказывать, – чуть слышно произнесла Роза, прикрыв рот платком с ароматом ванили.

– Перед отплытием у меня был разговор с Джейкобом Тоддом, лучше сказать – Фримонтом. Он клянется, что видел Элизу в Сан-Франциско.

Мисс Розе показалось, что сейчас она впервые в жизни упадет в обморок. Сердце ее бешено забилось, виски были готовы взорваться, к лицу прихлынула волна крови. Женщина задыхалась, не в силах вымолвить ни слова.

– Такому человеку ни в чем нет веры! Ты же сам рассказывал: какая-то женщина клялась, что видела Элизу на корабле в сорок девятом году и не сомневалась в ее смерти, – напомнил Джереми, гигантскими шагами меривший библиотеку.

– Все верно, но это была проститутка с бирюзовой брошью, которую я подарил Элизе. Может быть, девка ее украла, а мне наврала, чтобы себя спасти. А какие причины для вранья у Джейкоба Тодда?

– Никаких, просто он по натуре выдумщик.

– Ради бога, хватит, – взмолилась Роза; каждое слово давалось ей с большим трудом. – Важно только одно: кто-то видел Элизу живой, она не умерла, мы можем ее отыскать.

– Дорогая, не тешь себя иллюзиями. Разве ты не понимаешь, что все это небылицы? Для тебя было бы слишком тяжело узнать, что это известие ложное, – предупредил Джереми.

Джон Соммерс пересказал им подробности встречи Джейкоба Фримонта с Элизой, не утаив, что девушка была одета в мужской костюм и чувствовала себя в этой одежде настолько удобно, что журналист не усомнился, что перед ним молодой мужчина. Джон добавил, что они с Тоддом ходили искать Элизу в чилийский квартал, но не знали, каким именем она пользуется, и никто не смог – или не захотел – подсказать, где она живет. Капитан заключил, что Элиза, несомненно, отправилась в Калифорнию, чтобы воссоединиться со своим любовником, но что-то пошло не так, и они не встретились – ведь целью ее прихода к Джейкобу Фримонту было узнать о бандите с похожим именем.

– Наверняка это он и есть. Андьета – преступник. Из Чили он уехал, спасаясь от полиции, – злорадно напомнил Джереми.

Конечно же, мисс Роза давно открыла брату, кто был любовником Элизы. Роза также призналась, что ходила к матери Хоакина Андьеты, чтобы узнавать новости; несчастная женщина при каждой встрече выглядела все беднее и недужнее и была уверена, что сын ее погиб. «Такому долгому молчанию нет других объяснений», – уверяла мать. Она получила единственное письмо из Калифорнии, датированное февралем 1849 года, через неделю после прибытия корабля: в нем Хоакин сообщал о своем намерении отправиться на прииски и подтверждал обещание писать матушке дважды в месяц. А потом… потом ничего: Хоакин исчез без следа.