Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 74)
– Тебе нравится?
– Ты мне всегда нравишься, – улыбнулся он, снимая очки, чтобы осмотреть девушку издали.
– Это мое воскресное платье. Я его надела, потому что хочу заказать свой портрет. Возьми, это тебе. – И она протянула ему кошелек.
– Что это?
– Мои сбережения… Ты сможешь выкупить на них еще одну девушку, Тао. Этим летом я снова собиралась искать Хоакина, но я не поеду. Я знаю, мне никогда его не найти.
– Кажется, мы все что-то искали, а нашли совсем другое.
– Что ты искал?
– Знания, мудрость – я уже не помню. Взамен я нашел
– Господи, в тебе нет никакой романтики! Да ты из одной вежливости должен был сказать, что нашел еще и меня.
– Тебя я нашел бы в любом случае, это было предначертано.
– Брось мне заливать про переселение душ.
– Именно об этом и речь. В каждом перерождении мы снова встретимся, пока не исчерпаем нашу карму.
– Звучит страшновато. Как бы то ни было, Тао, в Чили я не вернусь, но и прятаться больше не стану. Теперь я хочу быть собой.
– Ты всегда была собой.
– Моя жизнь – здесь. То есть если ты хочешь, чтобы я тебе помогала…
– А как же Хоакин Андьета?
– Может быть, звезда во лбу означает, что он умер. Только представь! Я проделала свое огромное путешествие впустую.
– Ничто не бывает впустую, Элиза. Жизнь – это не путь до определенной точки, ты просто идешь, и все.
– Путь, который мы преодолели вместе, был не так уж и плох. Пойдем со мной, я хочу сделать фотографию и послать ее мисс Розе.
– А можешь сделать вторую для меня?
Они пошли пешком, держась за руки, на площадь Юнион, где находилось несколько фотоателье, и выбрали самое шикарное. В витрине красовалась коллекция фотоснимков героев сорок девятого года: решительный светлобородый парень с киркой и лопатой в руках; группа старателей в жилетах – напряженные взгляды устремлены прямо в камеру; китайцы на берегу реки; индейцы, моющие золото с помощью тонких плетеных корзин; семьи переселенцев, позирующие перед своими фургонами. Дагеротипные снимки успели войти в моду, они служили связующим звеном с далекими семьями, доказательством, что люди на портретах пережили золотое приключение. Говорили, что в городах на Восточном побережье многие мужчины, никогда не бывавшие в Калифорнии, тоже фотографируются со старательскими инструментами в руках. Элиза была уверена, что необычайное изобретение фотографии решительно победило художников, которым редко удавалось достичь сходства.
– Тао, у мисс Розы есть ее портрет с тремя руками. Его написал какой-то известный художник – вот только имени не могу вспомнить.
– С тремя руками?
– Ну, сам художник написал две, а мисс Роза добавила еще и третью. Дядя Джереми прямо трясется, когда его видит.
Элиза хотела заключить дагеротип в золотистого цвета рамку и красный бархат – тогда мисс Роза сможет держать его на столе. Письма Хоакина Андьеты девушка принесла с собой, чтобы навсегда запечатлеть их на снимке, а потом уничтожить. Внутри ателье выглядело как закулисье маленького театра: там были декорации с цветочными беседками и цаплями на озере, картонные греческие колонны, гирлянды из роз и даже чучело медведя. Фотограф оказался суетливым человечком, запинался на каждом слове и перемещался по студии лягушачьими скачками, огибая весь этот театральный хлам. Обговорив детали, фотограф расположил Элизу перед столом, с любовными письмами в руке, а к спине приладил металлическую рейку с поддержкой для головы – устройство напомнило Элизе прут, который мисс Роза крепила девочке на спину во время фортепианных уроков.
– Это чтобы вы стояли неподвижно. Смотрите в камеру и не дышите.
Человечек исчез под черной тряпкой, а в следующий миг Элизу ослепила белая вспышка, и она чихнула от запаха гари. Для второго снимка Элиза отложила пачку писем и попросила Тао Цяня помочь ей с жемчужным ожерельем.
На следующий день Тао Цянь, как обычно, поднялся очень рано и до открытия консультации вышел купить газету. Китаец прочитал заголовок над шестью колонками: Хоакин Мурьета убит.
Утром 24 июля, после бесплодных трехмесячных разъездов по Калифорнии, капитан Гарри Лав и двадцать его наемников въехали в долину Туларе. К этому времени охотники уже устали гоняться за призраками и идти по ложному следу, жара и москиты изрядно портили настроение, и люди начинали друг друга ненавидеть. Три месяца бестолковой скачки по сухим холмам с палящим солнцем над головой – слишком большая жертва за полученное жалованье. В поселках они видели объявления о розыске бандита с наградой в тысячу долларов. На некоторых из них встречалась приписка: «Я плачу пять тысяч» – за подписью Хоакина Мурьеты. Отряд Лава превращался в посмешище, оставалось всего три дня до конца объявленной охоты; они возвращались с пустыми руками, им не перепадет и цента из губернаторской тысячи долларов. Но видимо, это был счастливый день для охотников: как раз когда они утратили всякую надежду, им на пути попался отряд из семи мексиканцев, разбивших лагерь под деревьями и застигнутых врасплох.
Позже капитан Гарри Лав будет рассказывать, что его внимание привлекли прекрасные лошади, богатая упряжь и роскошная одежда мексиканцев, – все это сразу возбудило подозрения. Лав подъехал ближе и потребовал, чтобы путники назвали себя. Вместо того чтобы подчиниться, подозрительные щеголи разом кинулись к лошадям, но охотники Лава успели взять их в кольцо. Мексиканец, который выглядел как командир, был единственным, кто хладнокровно игнорировал опасность, – он продолжал идти к своему скакуну, точно и не слышал приказа остановиться. У этого парня был только охотничий нож на поясе, остальное оружие было приторочено к седлу, но до коня он дойти не успел: капитан нацелил пистолет смельчаку в лоб. Стоявшие в нескольких шагах мексиканцы внимательно следили за этой сценой, готовые при первой оплошности охотников прийти на выручку главарю, сообщал в своем отчете капитан Лав. А потом мексиканцы внезапно предприняли отчаянную попытку к бегству – быть может, желая отвлечь янки на то мгновение, которого главарю хватило, чтобы чудесным образом вскочить в седло и прорваться через кольцо окружения. И все-таки далеко он не ушел: ружейный выстрел ранил коня, тот покатился по земле, изо рта у него хлестала кровь. И тогда, по сообщению капитана Лава, всадник – а это был не кто иной, как прославленный Хоакин Мурьета, – сам рванул с места в карьер, так что охотникам не оставалось ничего другого, кроме как разрядить свои пистолеты в грудь бандиту.
– Кончайте палить, вы уже сделали свою работу, – сказал Мурьета, а потом медленно упал, побежденный смертью.
Так выглядела история, романтизированная прессой, и не осталось в живых ни одного мексиканца, который мог бы рассказать свою версию событий. Геройский капитан Лав одним взмахом сабли отсек голову предполагаемого Хоакина Мурьеты. Один из волонтеров обратил внимание, что у другой жертвы изувечена рука; сразу же было решено, что это и есть Трехпалый Джек, поэтому его тоже обезглавили, а заодно отрезали и калечную руку. Два десятка охотников галопом понеслись в ближайший поселок, до которого было несколько миль, но жара стояла адская, а голова Трехпалого Джека была прошита пулями, поэтому она начала разваливаться на куски, и ее выбросили еще по дороге. Капитан Лав, преследуемый мухами и зловонием, понял, что нужно каким-то образом сохранить останки, иначе он не довезет их до Сан-Франциско и не получит заслуженную награду, посему голову и руку заспиртовали в банках с джином. Гарри Лава встречали как героя: он избавил Калифорнию от опаснейшего из бандитов. Но в этой истории не все складывалось как надо: Джейкоб Фримонт намекнул в своем репортаже, что дело попахивает подлогом. Для начала, никто не мог подтвердить, что все происходило именно так, как излагали Гарри Лав и его люди; казалось несколько подозрительным, что после трех месяцев безрезультатных поисков семеро мексиканцев попались капитану на пути в самый подходящий момент. Кроме того, никто не мог установить личность Хоакина Мурьеты: сам Фримонт приходил посмотреть на голову и не смог подтвердить, что она принадлежит тому разбойнику, с которым он был знаком, хотя, по словам журналиста, определенное сходство наблюдалось.
В течение нескольких недель голова Хоакина Мурьеты и кисть руки его гнусного приспешника Трехпалого Джека выставлялись в Сан-Франциско, а затем останки отправились в триумфальное путешествие по всей Калифорнии. Очереди любопытных растянулись на целые кварталы – никто не упустил случая поглазеть на зловещие трофеи. Элиза явилась одной из первых, Тао Цянь пошел вместе с ней: доктор не хотел, чтобы она проходила это испытание в одиночку, хотя известие о смерти Мурьеты Элиза восприняла с удивительным спокойствием. После бесконечного стояния на солнцепеке они дождались своей очереди и вошли внутрь. Элиза вцепилась в руку Тао Цяня и решительно двинулась вперед, не обращая внимания на пропитавший платье пот и пробирающую до костей дрожь. Они оказались в мрачном зале, освещенном лишь желтым светом свечей, – это убранство придавало помещению похоронный вид. Стены были завешены черными полотнами, а в углу сидел измученный пианист – он выдавливал несколько траурных аккордов скорее с безысходностью, чем с истинным чувством. На столе, тоже покрытом черной материей, установили две стеклянные банки. Элиза закрыла глаза и позволила Тао Цяню себя вести; она была уверена, что фортепианные аккорды заглушаются барабанными ударами ее сердца. Вот они остановились, она почувствовала, как друг сжал ей руку, набрала в грудь воздуха и открыла глаза. Элиза смотрела на голову всего несколько секунд, а потом позволила вывести себя наружу.