– Где твоя радость, Тао? – вопрошала Лин.
– Мир полон страданий, Лин.
– Страдания несут в себе духовную цель.
– Это лишь бесполезная боль.
– Вспомни, ведь мудрый человек всегда весел, потому что он принимает реальность.
– А как же зло – его тоже следует принять?
– Единственное противоядие – это любовь. Да, кстати, когда ты снова женишься?
– Я женат на тебе.
– Я призрак, Тао, я не смогу приходить к тебе всю жизнь. Я должна делать гигантское усилие, чтобы являться по каждому твоему зову, ведь я не принадлежу твоему миру. Женись – или до срока превратишься в старика. К тому же, если ты не будешь практиковать двести двадцать две позы любви, ты их забудешь, – подшучивала Лин, заливаясь своим незабываемым хрустальным смехом.
Выкуп проститутки на торгах угнетал Тао Цяня гораздо сильнее, чем его походы в «госпиталь». Шансы помочь умирающим девушкам сводились к минимуму, и если больная все-таки выживала, это воспринималось как чудо; при этом Тао Цянь понимал, что на каждую выкупленную им на аукционе девушку приходились дюжины, обреченные на унижение. Чжунъи мучил себя, представляя, скольких девушек он мог бы выкупить, будь он богат, так что Элизе приходилось ему напоминать обо всех спасенных. Этих двоих связывала хитросплетенная сеть общих дел, но в то же время разделяли навязчивые идеи. Призрак Хоакина Андьеты уходил все дальше, а вот призрак Лин присутствовал как легкий ветерок или шум прибрежных волн. Тао Цяню было достаточно воззвать к покойной супруге, и она тотчас приходила – такая же улыбчивая, как при жизни. И все-таки, вместо того чтобы соперничать с Элизой, Лин превратилась в ее союзницу, хотя чилийка об этом пока не догадывалась. Лин первой поняла, что подобная дружба слишком схожа с любовью, а когда ее муж возразил, что ни в Китае, ни в Чили, ни где бы то ни было еще не сыщется места для такой пары, Лин снова рассмеялась:
– Не говори ерунды: мир такой большой, а жизнь такая долгая. Важно только решиться.
– Лин, ты и представить себе не можешь, что такое расизм, – ты всегда жила среди своих. Здесь никому нет дела до моих поступков и моих знаний; для американцев я навсегда останусь мерзким китайским язычником, а Элиза – черненькой. Ну а в Чайна-тауне я отступник без косички, одетый как янки. Я не принадлежу ни одному из миров.
– В расизме нет ничего нового: когда мы жили в Китае, мы всех фаньгуй считали варварами.
– Здесь с уважением относятся только к деньгам, а мне, как видно, никогда не стать достаточно богатым.
– Ты ошибаешься. Здесь уважают еще и тех, кто заставляет себя уважать. Смотри им в глаза.
– Если я последую твоему совету, меня пристрелят на первом же углу.
– Попробовать все-таки стоит. Каким же ты стал нытиком, Тао, я тебя не узнаю. Где тот отважный мужчина, которого я люблю?
Тао Цянь не мог не признать, что их с Элизой соединяли бесчисленные тонкие нити, каждую из которых несложно разорвать, но они успели так переплестись, что теперь стали крепкими веревками. Китаец и чилийка познакомились всего несколько лет назад, но уже могли оглянуться и увидеть долгий путь, полный препятствий, который они преодолели вместе. Сходства постепенно стирали расовые различия между ними.
– У тебя лицо хорошенькой китаянки, – вырвалось как-то у Тао Цяня.
– У тебя лицо симпатичного чилийца, – тут же ответила она.
В Чайна-тауне они смотрелись странно: высокий элегантный китаец и неприметный латиноамериканский юнец. А вот за пределами квартала они совершенно терялись в многоликой калифорнийской толпе.
– Элиза, ты не можешь вечно ждать этого мужчину. Это такая форма безумия, сродни золотой лихорадке. Ты должна определить для себя конкретный срок, – сказал однажды Тао Цянь.
– И что мне делать с моей жизнью, когда срок закончится?
– Ты можешь вернуться в свою страну.
– В Чили к женщинам вроде меня относятся хуже, чем к любой из твоих sing-song girls. Вот ты бы вернулся в Китай?
– Раньше это было моей единственной целью, но мне начинает нравиться Америка. Дома я снова стану Четвертым Сыном, здесь мое положение лучше.
– И мое. Если я не встречу Хоакина – останусь и открою ресторанчик. У меня есть все, что для этого нужно: хорошая память на рецепты, тонкое чувство пропорций, вкус и осязание и врожденная способность правильно подобрать приправы…
– И скромность, – рассмеялся Тао Цянь.
– Зачем мне скромничать со своим талантом? К тому же у меня собачий нюх. Должен же мой чуткий нос на что-то сгодиться: мне достаточно однажды понюхать новое блюдо, чтобы распознать все ингредиенты и понять, как его улучшить.
– С китайской едой у тебя ничего не получается…
– Тао, вы едите странные вещи! Я открою французский ресторан, самый лучший в городе.
– Элиза, давай договоримся. Если по прошествии года ты не встретишь своего Хоакина, мы с тобой поженимся, – сказал Тао Цянь, и теперь рассмеялись оба.
После этого разговора что-то в их отношениях переменилось. Оставаясь наедине, Тао Цянь и Элиза ощущали неловкость, и, хотя обоим хотелось быть вместе, они начали избегать таких ситуаций. Иногда Тао Цяня мучило желание последовать за Элизой, когда девушка уходила в свою комнату, но его останавливали смешанные чувства робости и уважения. Китаец решил, что, пока Элизу не отпускает воспоминание о ее пропавшем любовнике, он не должен к ней приближаться, но он не мог бесконечно удерживать равновесие на провисшей веревке, не зная, сколько еще это продлится. Тао Цянь представлял, как Элиза лежит в своей постели, считает часы в тишине ночи, наполненной ожиданием, и тоже не спит – только не из-за него, а из-за другого мужчины. Чжунъи так хорошо знал ее тело, что мог бы нарисовать его во всех деталях, вплоть до родинки в тайном месте, – впрочем, он не видел Элизу голой с тех пор, как ухаживал за ней на «Эмилии». Тао Цянь думал и о том, что, если Элиза заболеет, он снова получит предлог к ней прикоснуться, но от таких мыслей ему сразу же становилось стыдно.
Беспричинный смех и осторожная нежность, прежде такие привычные для обоих, сменились напряженной неловкостью. Если тела Элизы и Тао Цяня случайно соприкасались, они в смущении отскакивали друг от друга; каждый чувствовал присутствие и отсутствие другого; казалось, даже воздух был наполнен предчувствием и предвкушением. Вместо того чтобы по-дружески сесть рядом и почитать в свое удовольствие, они торопились попрощаться, как только заканчивалась работа в консультации. Тао Цянь отправлялся обходить лежачих больных, встречался с другими чжунъи, чтобы обсудить диагнозы и методы лечения, или закрывался у себя и штудировал книги по западной медицине. Доктор мечтал когда-нибудь получить разрешение на легальную медицинскую практику в Калифорнии – этими честолюбивыми планами он делился только с Элизой, с призраками Лин и старого учителя. В Китае чжунъи начинает работу в качестве ученика, а потом продолжает в одиночку, вот почему медицина остается на одном и том же месте в течение веков: всегда применяются те же методы и лекарственные средства. Разница между хорошим и посредственным врачом в том, что первый обладает интуицией для определения диагноза и целительным даром в руках. А вот на Западе врачи проводят серьезные исследования, поддерживают научные контакты, следят за новейшими открытиями, имеют в своем распоряжении лаборатории и морги для экспериментов и конкурируют между собой. Тао Цянь восторгался современной наукой, однако его энтузиазм не находил отклика в общине, живущей в плену традиции. Тао Цянь интересовался новинками медицины и покупал все книги и журналы, которые только мог достать. Любопытство ко всему новому настолько распаляло Тао, что он был вынужден написать на стене предостережение своего досточтимого учителя: «Не бывает мудрости без духовной основы». «Не всякое новшество – наука», – повторял он про себя, чтобы не забыть. И все-таки Тао Цянь нуждался в американском гражданстве, которое человеку его национальности было очень сложно получить, – только таким образом он мог остаться в этой стране и перестать быть изгоем; а еще он нуждался в дипломе – с его помощью он мог бы совершить много добрых дел. Вот о чем размышлял Тао Цянь. Фаньгуй не имели никакого представления об иглоукалывании и о травах, веками применяемых в Азии, а Тао Цяня до сих пор воспринимали как знахаря и колдуна; презрение к другим расам было в порядке вещей: если на плантациях Юга негру случалось заболеть, хозяева отправляли к нему ветеринара. Точно так же относились и к китайцам, но некоторые прозорливые врачи – путешественники или усердные книгочеи – проявляли интерес к методам и лекарствам восточной медицины. Тао Цянь продолжал переписываться с Эбенизером Хоббсом, и оба сетовали на разделяющее их расстояние. «Доктор Цянь, приезжайте в Лондон, проведите сеанс акупунктуры в Royal Medical Society[33], и, уверяю вас, все будут поражены», – приглашал Хоббс. По словам англичанина, если они с Тао Цянем объединят свои познания, то смогут воскрешать мертвых.
Необыкновенная пара
Зимние холода принесли пневмонию нескольким sing-song girls из китайского квартала, и Тао Цяню не удалось их спасти. Дважды его вызывали, когда девушки еще были живы, и чжунъи забирал их к себе, но уже через несколько часов они умирали у него на руках в бреду. К этому времени осторожные щупальца его милосердия протянулись уже по всей длине и ширине Северной Америки – от Сан-Франциско до Нью-Йорка, от Рио-Гранде до Канады, – но его титанические усилия были лишь крупицей соли в этом океане несчастий. Врачебная практика приносила хороший доход, и все то, что Тао Цяню удавалось скопить или получить от богатых клиентов в виде пожертвований, он тратил на покупку самых юных девочек на аукционах. В этом подпольном мире Тао Цяня уже знали и считали извращенцем. Никто не догадывался, что некоторые из девчонок, которых он приобретал «для экспериментов», все-таки выживают, но никому и не было дела до того, что происходит у китайца за закрытыми дверями. В качестве чжунъи ему не было равных – до тех пор, пока китаец не устраивал скандала и ограничивался этими созданиями, которые мало чем отличались от животных, ему все сходило с рук. А на вопросы любопытных отвечал верный помощник Тао Цяня, единственный, кто мог бы поделиться хоть какой-нибудь информацией: помощник, не вдаваясь в подробности, объяснял, что удивительные познания хозяина, столь ценимые его пациентами, достигаются путем этих загадочных экспериментов. К тому времени Тао Цянь перебрался в хороший дом на границе Чайна-тауна, в нескольких кварталах от площади Юнион, – в этом доме размещалась его клиника, там китаец торговал своими снадобьями, и там же он прятал девушек до тех пор, пока они не вставали на ноги. Элиза овладела зачатками китайского, чтобы общаться с проститутками на простейшие темы, а остальное изображала с помощью пантомимы, рисунков и нескольких английских слов. Элиза старалась не зря: это было гораздо лучше, чем выдавать себя за глухонемого брата доктора. Она не умела читать и писать по-китайски, но опознавала лекарства по запаху, а для пущей надежности помечала склянки системой значков собственного изобретения. В пациентах, ждущих своей очереди на золотые иголки, чудодейственные травы и успокаивающий голос Тао Цяня, недостатка не было. Многие задавались вопросом, как может этот премудрый и любезный человек заниматься собиранием трупов и малолетних наложниц, но, поскольку никто в точности не знал, в чем состоят пороки Тао Цяня, в общине он пользовался уважением. У чжунъи не было друзей, это верно, но верно и то, что у него не было и врагов. Его репутация вышла за пределы Чайна-тауна, и некоторые врачи-американцы обращались к китайцу за помощью, когда их собственных познаний не хватало, чтобы излечить больного, – консультации всегда происходили тайно, ведь признать, что «поднебесный» может чему-то научить американского врача, означало опозорить свое доброе имя. Вот как Тао Цяню довелось поработать с представителями городской элиты и познакомиться со знаменитой Ах Той.
