Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 67)

«Ты перебрался на Запад, чтобы сбежать от прошлого и начать все заново, но наши слабости, как ветер, летят за нами вслед», – размышлял в своей статье Джейкоб Фримонт. И сам он служил тому прекрасным примером: ему не сильно помогли перемена имени, превращение в журналиста и американский наряд – он оставался все тем же, что несколько лет назад. Миссионерский скандал в Вальпараисо канул в прошлое, однако теперь Фримонт ввязался в новый обман – он, как и прежде, чувствовал, что его творение берет верх над ним, и безвозвратно погружался в собственные слабости. Статьи о Хоакине Мурьете заполонили калифорнийскую прессу. Каждый день из ниоткуда возникали все новые свидетельства, подтверждающие его слова; десятки людей заявляли, что видели Мурьету и описывали его ровно так же, как героя журналистских фантазий. Джейкоб Фримонт больше ни в чем не был уверен. Он мечтал, чтобы эти рассказы никогда не были им написаны, и порой его одолевало искушение публично отречься, признать свою ложь и исчезнуть, прежде чем вся эта история выйдет на свет божий и обрушится на него, как это произошло в Чили, но у него не хватало мужества. Известность ударила ему в голову, и Джейкоб Фримонт жил в дурмане своей славы.

Получившаяся у него история походила на бульварный роман. Фримонт поведал, что Хоакин Мурьета рос прямодушным благородным юношей, потом честно трудился на прииске Станислау вместе со своей невестой. Узнав, что дела его процветают, гринго напали на участок, отобрали золото, Мурьету избили, а невесту изнасиловали у него на глазах. Несчастным влюбленным не оставалось иного выхода, кроме бегства, и они избрали путь на север, подальше от мест, где моют золото. По версии Фримонта, они стали фермерами и возделывали буколический участок земли с прозрачным ручьем в окружении дубрав, но и там их мирная жизнь продлилась недолго: снова нагрянули янки, снова лишили их плодов труда, и тогда молодым людям пришлось искать иные способы себя прокормить. Вскоре Хоакин Мурьета дал о себе знать в Калаверасе: он сделался удачливым картежником, а его невеста в это время готовилась к свадебным торжествам в родительском доме в Соноре. И все-таки юноше на роду было написано нигде не знать покоя. Его обвинили в конокрадстве, без лишних проволочек кучка гринго привязала его к дереву в центре площади и подвергла немилосердной порке. Публичное унижение переполнило чашу терпения самолюбивого юноши, и отныне сердце его начало биться по-другому. Спустя недолгое время было обнаружено тело гринго, разрезанное на куски, как цыпленок для жаркого, а когда останки собрали воедино, опознали одного из тех, кто публично выпорол Мурьету на площади. В течение следующих недель один за другим погибли и остальные участники истязания – каждый был замучен и убит каким-нибудь новым способом. Джейкоб Фримонт описал это так: «Никогда еще в этом краю жестоких людей не видали такой жестокости». На протяжении двух лет имя бандита звучало то тут, то там. Его шайка угоняла коров и лошадей, нападала на дилижансы, грабила старателей на приисках и путников на дорогах, бросая вызов полицейским, убивала всякого американца, которого удавалось застать врасплох, и безнаказанно насмехалась над правосудием. Мурьете приписывали любое злодейство и преступление, которое оставалось безнаказанным. Калифорния – идеальное место для того, кто хочет спрятаться: рыбы и дичи вволю, вокруг леса и снова леса, холмы и долины, высокогорные луга, по которым всадник может часами мчаться, не оставляя следа, глубокие пещеры давали шанс схорониться, а тайные горные тропы – уйти от преследователей. Поисковые отряды, отправлявшиеся охотиться на преступников, либо возвращались с пустыми руками, либо вовсе не возвращались. Обо всем этом писал Джейкоб Фримонт, заблудившийся в собственной риторике, и никому не приходило в голову потребовать от журналиста сообщить точные имена, даты и названия населенных пунктов.

Элиза Соммерс два года работала в Сан-Франциско вместе с Тао Цянем. Дважды с наступлением лета она уезжала из города и отправлялась искать Хоакина Андьету, используя проверенный метод – присоединяясь к другим путешественникам. В первый раз девушка собиралась странствовать до тех пор, пока не отыщет Хоакина или пока не начнется зима, но через четыре месяца вернулась в город обессилевшая и больная. Летом 1852 года Элиза снова отправилась в путь, но, заново проехав тем же маршрутом, навестив Громилу Джо, которая окончательно свыклась с положением бабушки Тома-без-Племени, и Джеймса с Эстер, которые уже ждали второго ребенка, девушка вернулась через месяц, потому что нестерпимо тосковала в разлуке с Тао Цянем. Им было очень уютно в их повседневной жизни, они были и единомышленниками, и товарищами в работе – ни дать ни взять старая супружеская чета. Элиза собирала все, что печатали о Хоакине Мурьете, и заучивала газетные статьи наизусть, как стихи мисс Розы в детстве, но предпочитала не замечать упоминаний о невесте разбойника.

– Эту девушку выдумали, чтобы газеты лучше продавались: ты ведь знаешь, публика охоча до любовных историй, – объясняла она Тао Цяню.

Элиза с энтузиазмом мореплавателя отмечала на измятой карте следы Мурьеты, но они были запутанны и противоречивы, маршруты переплетались, как скомканная паутина, и никуда не приводили. Поначалу Элиза отказывалась верить, что ее Хоакин – тот самый безжалостный налетчик, но вскоре убедила себя, что персонаж из газетной хроники в точности совпадает с образом юноши из ее воспоминаний. А может быть, это вовсе и не Хоакин Мурьета пытает своих пленников, может быть, это один из его приспешников, например тот самый Трехпалый Джек, от такого можно ждать любого варварства.

Элиза продолжала носить мужскую одежду – это помогало ей сохранять невидимость, столь необходимую для выполнения нелепой миссии по спасению sing-song girls, которую взвалил на нее Тао Цянь. Вот уже три с половиной года Элиза не надевала платья и ничего не знала о мисс Розе, няне Фресии и дяде Джоне; ей казалось, что она уже тысячу лет гоняется за химерой, вера в которую таяла на глазах. Время тайных встреч с возлюбленным осталось далеко позади, Элиза не была уверена в своих чувствах, не знала, почему до сих пор ждет встречи с Андьетой – из любви или из гордости. Бывало, занятая работой, Элиза не вспоминала о нем по целым неделям, а потом память неожиданно ставила ей подножку, и девушку бросало в дрожь. И тогда Элиза растерянно оглядывалась по сторонам, не находя для себя места в мире, где она очутилась. Почему она в штанах, почему вокруг китайцы? Элизе требовалось время, чтобы сделать над собой усилие, стряхнуть наваждение и вспомнить, что она попала сюда из-за неумолимой власти любви. Ее задача вовсе не в том, чтобы служить на побегушках у Тао Цяня, а в том, чтобы искать Хоакина, – вот для чего она приехала сюда из дальних далей, и она будет искать, хотя бы только для того, чтобы сказать ему в глаза, что своим подлым побегом он лишил ее юности. Вот из-за чего Элиза уже три раза уезжала от Тао Цяня, а теперь ей хватит силы воли и на четвертое путешествие! Девушка собиралась с духом, чтобы объявить китайцу, что намерена продолжать свои странствия, но слова, как песок, застревали в горле. Она больше не могла покинуть странного товарища, которого ей подарила судьба.

– Что ты будешь делать, если его встретишь? – спросил однажды Тао Цянь.

– Когда я его увижу, я пойму, люблю я его как прежде или нет.

– А если ты никогда его не встретишь?

– Наверно, всю жизнь проведу с этим сомнением.

Элиза заметила преждевременную седину на висках своего друга. Порой ее одолевало непреодолимое искушение запустить пальцы в эти жесткие темные волосы или зарыться носом в его шею, чтобы почувствовать вблизи его морской запах, но у них больше не было предлога, чтобы спать на полу, завернувшись в одно одеяло, исчезла и возможность друг к другу прикоснуться. Тао слишком много работал и учился; Элиза понимала, как он изнурен, но китаец всегда выглядел безупречно и сохранял спокойствие даже в самые опасные моменты. Тао Цянь выдавал себя, только когда возвращался после завершения дела, ведя за руку очередную перепуганную девушку. Чжунъи осматривал спасенную, чтобы понять, в каком она состоянии, а затем препоручал девушку заботам Элизы, снабжал помощницу необходимыми инструкциями, а сам на долгие часы закрывался в своей комнате. «Он сейчас с Лин», – догадывалась Элиза, и необъяснимая боль пронзала тайный уголок ее сердца. Тао Цянь действительно уходил к Лин. В тихие часы медитации он восстанавливал утраченное спокойствие и боролся с искушениями гнева и ненависти. Постепенно он освобождался от воспоминаний, желаний и мыслей, тело его растворялось в пустоте. На какое-то время он переставал существовать, а затем вновь возникал – в теле орла, парящего высоко-высоко без всяких усилий, и холодный прозрачный воздух поднимал его над вершинами гор. Из этих высей он видел широкие луга, бескрайние леса и реки из чистого серебра. И тогда он достигал совершенной гармонии и вступал в резонанс с небом и землей, как хорошо настроенный инструмент. Тао Цянь парил меж белесых облаков, горделиво раскинув крылья, а потом неожиданно ощущал близкое присутствие Лин. Лин возникала рядом с ним – еще один прекрасный орел в бесконечном небе.