Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 40)

– Иисус, Мария и Иосиф! – в ужасе перекрестилась Асусена.

– Скажи ей, пускай она поможет, – попросил Тао Цянь Элизу по-английски, как следует встряхнув, чтобы привести в чувство.

Элизе понадобилось не меньше четверти часа, чтобы слабым голоском перевести краткие инструкции Тао Цяня, а сам китаец достал из мешочка с драгоценностями бирюзовую брошь и покачивал ею перед лицом напуганной Асусены. Он объяснял условия договора: женщина должна дважды в день спускаться в трюм, мыть и кормить Элизу, и чтобы об этом никто не узнал. Если Асусена Пласерес выполнит свою работу, то по прибытии в Сан-Франциско получит брошь, но, если она кому-нибудь скажет хоть слово, Тао Цянь перережет ей глотку. Повар снял с пояса нож и поводил им перед носом чилийки; другой рукой он покачивал брошку, так что выбор был вполне очевиден.

– Понятно?

– Скажи этому проклятому китайцу, что мне понятно, и пусть уберет свой ножик, а не то он меня зарежет и сам не заметит.

Время тянулось для Элизы бесконечно, ее терзали приступы лихорадки; ночью за ней ухаживал Тао Цянь, а днем Асусена Пласерес. Женщина приходила рано утром и в часы сиесты, когда большая часть пассажиров спала, – она тихонько пробиралась на камбуз, и Тао Цянь передавал ей ключ. Поначалу чилийка спускалась в трюм, умирая от ужаса, но вскоре ее добросердечный нрав и бирюзовая брошка одержали победу над страхами. Для начала Асусена обтирала Элизу мыльной тряпицей, затем заставляла проглотить овсяную кашу на молоке и куриный бульон с рисом (в свои блюда Тао Цянь добавлял укрепляющий женьшень), вливала в больную прописанные доктором настои и, уже по собственной инициативе, добавляла чашку отвара из огуречной травы. Проститутка слепо верила в силу этого средства для очистки утробы после беременности; огуречная трава и фигурка Девы Марии – это было первое, что Асусена, как и все ее товарки, уложила в дорожный сундучок, потому что без этой защиты путь по дорогам Калифорнии оказался бы слишком тяжел. А больная бродила где-то на просторах смерти до самого прибытия в порт Гуаякиль – к жалкой кучке домов, наполовину затонувшей в густой экваториальной растительности, куда корабли почти никогда и не заходили, разве что разжиться свежими фруктами и кофе, однако капитан Катс взялся доставить письма семье голландских миссионеров. Он возил их с собой уже больше полугода и не собирался нарушать данное обещание. В ночь перед заходом в Гуаякиль Элиза была охвачена страшным жаром, вся влага ее тела до последней капли изошла на пол, ей снилось, что она босиком взбирается по склону вулкана во время извержения; она проснулась вся в испарине, но с ясным взглядом и прохладным лбом. Все пассажиры, включая и женщин, а также большая часть матросов сошли на берег, чтобы размять ноги, искупаться в реке и до отвала наесться фруктами, но Тао Цянь остался на корабле: он решил научить Элизу зажигать и курить трубку, которая хранилась у него в сундуке. Врач сам точно не знал, как ухаживать за своей пациенткой; сейчас Тао Цянь отдал бы все на свете за советы своего мудрого учителя. Врач понимал, как важно для девушки сохранять спокойствие, чтобы вытерпеть время заключения в трюме, но она потеряла много крови, и Тао Цянь опасался, что наркотик может разжижить и ту кровь, что в ней осталась. Чжунъи принял свое решение не без колебаний и заранее попросил Лин побыть рядом с Элизой и проследить за ее сном.

– Опиум. Он тебя усыпит, и время пролетит быстро.

– Опиум! От него же с ума сходят!

– Ты и так безумная, терять особенно нечего, – улыбнулся Тао.

– Значит, ты решил меня убить?

– Точно. У меня не получилось, когда ты истекала кровью, ну так теперь опиум тебя добьет.

– Ой, Тао, мне что-то страшно…

– Много опиума – это зло. Немного – это утешение, а я дам тебе совсем чуть-чуть.

Девушка не знала, что такое много или мало. Тао Цянь давал ей свои настойки – кость дракона, раковину устрицы – и отмерял опиума столько, чтобы подарить несколько часов милосердной дремы, не позволяя девушке совершенно потеряться в этом рае без возврата. Элиза провела целые недели в полете по иным галактикам, далеко от безобразной норы, где в это время лежало ее тело, а просыпалась, только когда Тао Цянь или Асусена Пласерес приходили ее кормить, обмывать и заставлять сделать несколько шагов по тесному лабиринту склада. Элиза освободилась от пытки вшами и блохами, не чувствовала и тошнотворного запаха, который поначалу был для нее невыносим: наркотики приглушали ее чудесное обоняние. Элиза погружалась в свои сны и выныривала наружу помимо своей воли, она их даже не запоминала, но Тао Цянь оказался прав: время летело быстро. Асусена Пласерес недоумевала, отчего эта девица путешествует в таких жутких условиях. Ни одна из чилиек тоже не заплатила за билет: они заключили договор с капитаном, и он должен был получить положенную сумму уже по прибытии в Сан-Франциско.

– Если верить слухам, там ты за один день можешь положить в карман пятьсот долларов. Старатели рассчитываются чистым золотом. Они месяцами живут без женщин и на все согласны. Договорись с капитаном, заплати ему на берегу, – уговаривала Асусена в те минуты, когда Элиза поднимала голову.

– Я не такая, как вы, – отвечала Элиза из своего сладкого дурмана.

И вот наконец Асусена Пласерес добилась своего: в момент просветления беглянка открыла ей часть своей истории. Асусена сразу же решила помогать этой мученице любви и с тех пор ухаживала за девушкой с особым усердием. Она не просто кормила и обмывала Элизу во исполнение договора, теперь проститутка подолгу сидела рядом – ей нравилось смотреть на спящую Элизу. А если девушка не спала, Асусена рассказывала ей историю своей жизни и учила молиться по четкам, – по ее словам, это был лучший способ бездумно коротать время, а вдобавок ты без больших усилий обретаешь царство небесное. Для женщины ее профессии это средство самое верное. Асусена дисциплинированно откладывала часть своих доходов на покупку церковных индульгенций, тем самым сокращая время пребывания в чистилище, которое ожидало ее в ином мире; впрочем, по подсчетам чилийки, ей никогда не расплатиться за свои грехи. Недели проходили за неделями, а Элиза даже не имела представления о смене дня и ночи. Она смутно ощущала, что при ней неотлучно находится какая-то женщина, но потом Элиза засыпала, а проснувшись, не могла понять, приснилась ей эта Асусена Пласерес или же к ней на самом деле приходила маленькая женщина с черными косами, курносая и скуластая, так похожая на помолодевшую няню Фресию.

Воздух стал посвежее, когда «Эмилия» прошла мимо Панамы. Капитан запретил сходить на берег, опасаясь желтой лихорадки, – он только отправил за пресной водой шлюпку с двумя матросами: корабельная вода успела превратиться в болотную жижу. Затем корабль оставил позади Мексику, и на подходе к северу Калифорнии их застала зима. Удушающий зной первой части плавания сменился холодом и сыростью; пассажиры доставали из чемоданов меховые шапки, сапоги, перчатки и шерстяные нижние юбки. Иногда навстречу бригу проходили другие корабли; приветствиями обменивались издали, не сбавляя хода. Во время каждого богослужения капитан благодарил небеса за попутный ветер, потому что некоторым кораблям, чтобы наполнить свои паруса, приходилось отклоняться к Гавайским островам или даже дальше. К игривым дельфинам прибавились большие величавые киты, они подолгу сопровождали «Эмилию». По вечерам, когда воды окрашивались багровым закатным солнцем, эти морские исполины занимались любовью в бурлении золотистой пены и призывали друг друга глубоким подводным ревом. Иногда в ночной тиши они подплывали настолько близко, что можно было ясно различить таинственные звуки присутствия этих огромных тел. Свежая пища закончилась, порции сухих продуктов стали меньше; помимо карт и рыбалки, других развлечений на борту не было. Путешественники коротали время, обсуждая особенности товариществ, созданных ради калифорнийского приключения: одни отличались строгими армейскими уставами и даже собственной формой, в других правила были помягче. Все товарищества создавались, чтобы финансировать путешествие, нужды старателей, разработку приисков и вывоз золота, а потом прибыли делились в равных долях. Пассажиры «Эмилии» ничего не знали ни о Калифорнии, ни о расстояниях, отделявших гавань от приисков. Одно из таких обществ постановило, что все старатели должны каждый вечер возвращаться на корабль, – так предстояло жить в течение месяцев, а собранное за день золото следовало передавать в сейф. Капитан Катс объяснял, что «Эмилия» не сдается в качестве гостиницы, он намерен как можно скорее вернуться в Европу, а золото залегает в сотнях миль от порта, но его никто не слушал. Люди провели на корабле пятьдесят два дня, бесконечность водной глади расшатала нервы, стычки вспыхивали по любому поводу. Когда один чилиец едва не разрядил свой мушкет в матроса-янки, с которым слишком рьяно заигрывала Асусена Пласерес, капитан Винсент Катс конфисковал все оружие, включая даже ножи для бритья, и пообещал все возвратить, как только покажется порт Сан-Франциско. Единственным, кто имел право пользоваться ножами, оставался кок, ведь на него была возложена неблагодарная задача резать одно за другим корабельных животных. Когда последняя корова отправилась в котел, Тао Цянь провел свой ритуал: китаец попросил прощения у убиенных животных и очистил душу от пролитой крови, а затем дезинфицировал свой нож над пламенем факела.