Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 39)

Тао Цянь уже возвращался в трюм, когда чья-то рука схватила его за плечо. Удивленный доктор увидел перед собой одну из чилиек, которая, в нарушение сурового приказа капитана запираться в каюте с заходом солнца, вышла поискать себе клиентов. Тао Цянь тотчас ее узнал. Из всех женщин на корабле Асусена Пласерес была самой добродушной и самой отважной. В первые дни плавания лишь она помогала страждущим пассажирам справляться с морской болезнью, она же прилежно ухаживала за молодым матросом, который упал с мачты и сломал руку. Таким образом, она завоевала уважение даже строгого капитана Катcа, и после этого случая он смотрел на ее ночные прогулки сквозь пальцы. Услуги медсестры Асусена Пласерес предоставляла бесплатно, но тот, кто осмеливался возложить руку на ее крепкие телеса, должен был платить звонкой монетой, ибо не стоит путать добросердечие с глупостью, – вот как говорила Асусена. «Это ведь мой единственный капитал, и если я не буду его беречь, тут мне и крышка», – объясняла она, жизнерадостно хлопая себя по заднице. Асусена Пласерес обратилась к Тао Цяню с речью из четырех слов, понятных на любом языке: шоколад, кофе, табак, бренди. Как и всегда при встречах с китайцем, женщина недвусмысленными жестами выразила желание предоставить свои прелести в его распоряжение в обмен на любое из этих сокровищ, но чжунъи оттолкнул проститутку и пошел дальше.

Тао Цянь провел рядом с больной Элизой бóльшую часть ночи. Он работал над ее изможденным телом с помощью ограниченных ресурсов своего чемоданчика, своего многолетнего опыта и осторожной нежности, пока Элиза не извергла окровавленного моллюска. Тао Цянь осмотрел его в свете фонаря и безошибочно определил, что зародышу несколько недель и он вполне сформировался. Чтобы вычистить чрево изнутри, Тао Цянь поставил иголки на руки и ноги девушки, и это вызвало сильные спазмы. Когда Тао Цянь убедился, что результат достигнут, он вздохнул с облегчением: теперь остается только просить Лин о помощи, чтобы не случилось заражения. До той ночи Тао Цянь воспринимал Элизу как участницу делового соглашения, скрепленного жемчужным ожерельем, лежащим на дне его рундука. Она была просто незнакомка, к которой он как будто не испытывал никаких личных чувств, фаньгуй с большими ступнями и воинственным духом, которой сложно будет заполучить себе мужа, поскольку она совершенно не собиралась ублажать и обслуживать своего мужчину, это было очевидно. Теперь же ей, испорченной абортом, и вовсе не выйти замуж. Даже любовник Элизы, однажды уже ее бросивший на произвол судьбы, не пожелает взять ее в жены в том маловероятном случае, если девушка вообще сумеет его отыскать. Тао Цянь допускал, что для чужеземки Элиза не совсем безобразна, в ее раскосых глазах есть что-то восточное, а волосы длинные, черные и блестящие, как хвост горделивого императорского коня. Будь у нее эта дьявольская шевелюра желтого или красного цвета, как у многих женщин, которых он видел, покинув Китай, Тао Цянь к ней бы, наверно, и не подошел, но ей не помогут ни милая внешность, ни твердость характера, ее несчастный жребий предначертан, и нет никакой надежды: в Калифорнии ей суждено стать проституткой. В Кантоне и Гонконге Тао Цянь часто навещал таких женщин. Значительную часть своих познаний чжунъи получил, практикуясь на телах этих несчастных созданий, исковерканных побоями, болезнями и наркотиками. Несколько раз в ту ночь Тао Цянь раздумывал, не будет ли благородным делом позволить девушке умереть, несмотря на повеление Лин, и таким образом спасти ее от страшной участи, однако Элиза заплатила вперед, и он должен был выполнить свою часть договора. Но нет, это не единственная причина, наконец заключил китаец, – ведь он с самого начала задавался вопросом, что заставило его переправить на борт «Эмилии» эту пассажирку без билета. Риск был огромен, и Тао Цянь сомневался, что совершил такой опрометчивый поступок только ради жемчуга. Его чем-то тронула отважная решимость Элизы, хрупкость ее тела и ее дерзкая речь чем-то напомнили его жену…

Кровотечение остановилось только под утро. Лихорадка еще не отступила, и Элиза дрожала, несмотря на удушающую жару в трюме, но пульс улучшился, и дыхание во сне стало ровным. И все-таки опасность еще не миновала. Тао Цяню хотелось остаться внизу и следить за состоянием больной, но, по его подсчетам, близился рассвет, и скоро зазвонит колокол, призывающий его на вахту. Обессилевший врач кое-как выбрался на палубу, повалился на дощатый настил и уснул как младенец, а потом его разбудил дружеский пинок товарища, напомнившего об исполнении корабельной службы. Тао Цянь окунул голову в ведро с морской водой, чтобы поскорее очухаться, и, все еще полусонный, поплелся на кухню варить овсяную масаморру[19] – такой на «Эмилии» был завтрак. На корабле все, включая и аскетичного капитана Катса, поглощали это месиво беспрекословно, ругались только чилийцы, хотя у них, у самых недавних пассажиров, оставалось больше лакомств. Прочие истощили свои запасы табака, алкоголя и сладостей в первые месяцы плавания, еще до Вальпараисо. Пронесся слух, что некоторые чилийские пассажиры – аристократы, не умеющие постирать собственные подштанники и вскипятить воду для чая. Те, что ехали первым классом, везли с собой слуг, которых намеревались использовать для работы на приисках, ведь этим людям не приходила в голову мысль самим пачкать руки. Другие предпочитали платить за обслуживание матросам, поскольку женщины в один голос отказались заниматься этими делами: они могли заработать в десять раз больше, приняв мужчину на десять минут у себя в каюте, так что не было смысла тратить два часа на стирку белья. Команда и другие пассажиры насмехались над этими чванными барчуками, но никогда не делали это в открытую. Чилийцы были хорошо воспитаны, выглядели робкими, щеголяли отменной вежливостью и благородством манер, но хватало крохотной искорки, чтобы воспламенить их самодовольство. Тао Цянь старался с ними не связываться. Эти люди не скрывали своего презрения к нему и к двум черным пассажирам, севшим в Бразилии: эти двое оплатили полную стоимость билета, но оставались единственными, кто не получил коек и разрешения есть за общим столом. Тао Цянь предпочитал общество пяти бедных чилиек с их мудрой практичностью, неизменной веселостью и материнской заботливостью, которая являла себя в чрезвычайных ситуациях.

Тао Цянь выполнял свою работу как сомнамбула – в мыслях была только Элиза, но у него не выдалось ни одной свободной минутки до самого вечера. С утра матросам удалось выловить гигантскую акулу – она издыхала на палубе, колотя мощным хвостом, и ни у кого не хватало духу подойти и добить ее дубинкой. На долю кока выпало освежевать тушу, нарезать на куски, часть мяса зажарить, а остальное засолить; матросы в это время смывали кровь с палубы, а пассажиры наслаждались пугающим зрелищем, откупорив последние бутылки шампанского и предвкушая вечерний пир. Тао Цянь приберег акулье сердце, чтобы сварить суп для Элизы, а плавники – чтобы высушить, ведь на рынке афродизиаков за них можно было выручить целое состояние. Тянулись часы, китаец продолжал возиться с акулой и думать о том, что Элиза в трюме уже, возможно, умерла. Он несказанно обрадовался, когда, наконец спустившись на склад, застал девушку живой; ей даже стало лучше. Кровотечение прекратилось, кувшин для воды был пуст, и все указывало на то, что в течение этого долгого дня у больной наступали моменты просветления. Тао Цянь наскоро поблагодарил Лин за помощь. Девушка с трудом открыла глаза, губы ее пересохли, а лицо разрумянилось от лихорадки. Врач помог ей приподняться и напоил крепким настоем женьшеня, чтобы улучшить кровь. Когда Тао Цянь убедился, что больная сможет удержать лекарство в желудке, он дал ей несколько глотков свежего молока – Элиза жадно выпила все до капли. Набравшись сил, она сказала, что хочет есть, и попросила еще молока. Коровы, которых перевозила «Эмилия», из-за тягот плавания плохо доились и до крайности исхудали, их уже собирались забить. Самому китайцу мысль о питье молока внушала отвращение, но друг Эбенизер Хоббс рассказывал, что эта белая жидкость хорошо помогает при потере крови. Если Хоббс с помощью такой диеты лечил тяжелораненых, значит она и в этом случае окажет схожий эффект, решил чжунъи.

– Тао, я умру?

– Не сейчас, – улыбнулся он и погладил девушку по голове.

– А Калифорния уже скоро?

– Не скоро. Не думай об этом. Теперь ты должна помочиться.

– Нет, пожалуйста, нет! – взмолилась чилийка.

– Как это нет? Ты должна!

– При тебе?

– Я чжунъи. Ты не можешь меня стыдиться. Я уже видел в твоем теле все, что только мог увидеть.

– Я не могу пошевелиться, Тао, я не вынесу путешествия, лучше мне умереть… – всхлипывала девушка, хватаясь за китайца и садясь на горшок.

– Смелее, девочка! Лин говорит, в тебе много ци и ты забралась так далеко не затем, чтобы умереть на полдороге.

– Кто говорит?

– Не важно.

В ту ночь Тао Цянь понял, что не сможет в одиночку ухаживать за больной, ему нужна помощь. На следующий день, как только женщины вышли из каюты на корму, чтобы постирать белье, заплести косы, обшить перьями и бусинами свои профессиональные наряды, китаец сделал знак Асусене Пласерес: надо поговорить. Во время путешествия в нарядах жриц любви не было ничего предосудительного: женщины носили тяжелые черные юбки и блузки без украшений, на ногах сандалии, по вечерам кутались в покрывала, волосы собирали в две косы за спиной, макияжем не пользовались. Чилийки казались группой простых крестьянок, готовых к работе по дому. Асусена заговорщицки подмигнула товаркам и пошла за китайцем в камбуз. Тао Цянь протянул женщине большой кусок шоколада, украденный из капитанских припасов, и попробовал объяснить свою надобность, но Асусена совсем не понимала по-английски, и он уже начал терять терпение. Женщина уловила запах шоколада, и по ее индейскому лицу расплылась светлая детская улыбка. Она взяла повара за руку, положила ладонь себе на грудь и указала на женскую каюту, где в это время было пусто. Но китаец отвел свою ладонь, сам взял женщину за руку и подвел к спуску в трюм. Асусена слабо сопротивлялась со смесью удивления и любопытства, но Тао Цянь не дал ей времени отказаться, поднял крышку и подтолкнул чилийку вниз по лесенке, не прекращая улыбаться, чтобы успокоить свою гостью. Несколько мгновений они пробыли в темноте, потом Тао Цянь нашарил висящий на потолочной балке фонарь и зажег свет. Асусена захихикала: наконец-то этот странный китаец понял условия сделки. Она никогда раньше не занималась этим с азиатом, и ей было жуть до чего любопытно узнать, как выглядит его инструмент, но повар даже не попытался воспользоваться их уединением: наоборот, он потащил женщину за собой, проталкиваясь через лабиринт грузов. Асусена испугалась, что этот тип сумасшедший, и попробовала вырвать свою руку, но китаец ее не отпускал и уводил все дальше, пока фонарь не осветил каморку, в которой лежала Элиза.