Поначалу китайцы смотрели на чужаков с презрением, отвращением и чувством превосходства людей, считающих себя единственными представителями цивилизованного мира, но за несколько лет иностранцы заставили себя уважать и бояться. Европейцы же, в свою очередь, тоже держались, исходя из постулата о своем расовом превосходстве и выдавая себя за провозвестников цивилизации в стране, где обитают грязные, некрасивые, слабые, шумливые, продажные, дикие люди, поедающие кошек и змей, убивающие собственных новорожденных дочерей. Мало кому было известно, что эти китайцы начали пользоваться письменностью на тысячу лет раньше европейцев. Пока коммерсанты продвигали в стране культуру наркотика и насилия, миссионеры пытались проповедовать Слово Божье. Христианство следовало насаждать любой ценой, это была единственная истинная вера, и то обстоятельство, что Конфуций жил на пятьсот лет раньше Христа, ничего не меняло. Европейцы едва считали китайцев людьми, но все равно стремились спасти их души и платили за обращение рисом. Новые христиане съедали свою порцию божественной взятки и отправлялись в соседнюю церковь за новым обращением, немало дивясь обычаю фаньгуй проповедовать свои верования так, будто это единственная истина. Для практичных терпимых китайцев духовность ближе к философии, нежели к религии; это вопрос этики, но ни в коем случае не догмы.
Тао Цянь брал уроки у своего соотечественника – тот говорил на студенистом английском языке, лишенном согласных, зато писал исключительно грамотно. Европейский алфавит в сравнении с китайскими иероглифами поражал своей простотой, и уже спустя месяц Тао Цянь мог читать британские газеты, не путаясь в буквах, но на каждом пятом слове ему приходилось лезть в словарь. Вечера он проводил за учебой. Ему не хватало мудрого чжунъи, который навсегда привил мальчику тягу к знанию, такую же упорную, как тяга к алкоголю у пьяницы и жажда власти у честолюбца. Теперь в распоряжении Тао Цяня не было библиотеки старого мастера, не было и неиссякаемого источника его опыта. Молодой врач не мог обратиться к учителю за советом или обсудить симптомы болезни, ему не хватало поводыря, он чувствовал себя осиротевшим. После смерти наставника Тао Цянь больше не читал и не писал стихов, не давал себе времени насладиться красотой природы, не занимался медитацией, не соблюдал ежедневные ритуалы и церемонии, которые прежде обогащали его жизнь. Тао Цянь чувствовал, что переполнен шумом изнутри, он тосковал по пустоте тишины и одиночеству, которое мастер обучал его взращивать как величайшее сокровище. Тао Цянь на практике изучал сложность человеческой природы, различия в эмоциональном устройстве мужчин и женщин, разницу между болезнями, которые лечатся исключительно снадобьями, и теми, где также потребна магия верного слова, но молодому врачу было не с кем обсудить эти открытия. Мечта о покупке жены и обзаведении семьей не покинула его, но теперь она сделалась размытой и неяркой, словно красивый пейзаж, написанный на шелке; напротив, желание покупать книги, учиться и искать новых учителей, которые помогут ему на пути познания, постепенно превращалось в навязчивую идею.
Так обстояли дела, когда Тао Цянь познакомился с доктором Эбенизером Хоббсом, английским аристократом, который не выглядел снобом и, в отличие от других европейцев, интересовался жизнью города. Впервые Тао Цянь встретил чужеземца на рынке: тот копался в травках и корешках в лавке для лекарей. Англичанин знал на мандаринском наречии лишь десяток слов, но повторял их так оглушительно и с такой неколебимой уверенностью, что собрал вокруг себя небольшую толпу; на чужака поглядывали кто с насмешкой, а кто с робким интересом. Его было несложно заметить издали: голова возвышалась над скопищем китайцев. Тао Цянь никогда не видел иностранцев в этих кварталах, так далеко от мест их обычного обитания, поэтому подошел, чтобы рассмотреть его поближе. Оказалось, что это не старый еще мужчина, высокий и худощавый, с благородными чертами лица и большими голубыми глазами. Тао Цянь с удивлением обнаружил, что способен понять все десять слов этого фаньгуй, а сам знает по крайней мере десяток английских слов, поэтому им, возможно, удастся пообщаться. Тао Цянь приветствовал иноземца с почтением, тот ответил неуклюжим повторением поклонов. Оба сначала улыбнулись, а потом рассмеялись, а потом их смех радостно подхватили и зеваки. Завязался торопливый диалог: два десятка исковерканных слов и комичная шутовская пантомима, люди вокруг покатывались со смеху, все это привело к вмешательству британского конного полицейского, который тотчас распорядился прекратить столпотворение. Эта встреча положила начало крепкой дружбе.
Эбенизер Хоббс видел ограниченность своих познаний так же ясно, как и Тао Цянь. Англичанин хотел проникнуть в тайны восточной медицины, которые приоткрылись ему во время путешествий по Азии, – в особенности его интересовало управление болью через стимуляцию иголками нервных окончаний и комплексное применение трав и растений для лечений болезней, которые в Европе считались неисцелимыми. А китаец был потрясен агрессивными методами западной медицины, ведь ученик чжунъи постиг только тонкое искусство поддержания равновесия и гармонии, неспешную работу по направлению заблудившейся энергии, предупреждение болезней и поиск их причин по симптомам. Тао Цянь никогда не занимался хирургией, его познания в анатомии сводились к безошибочному пониманию импульсов тела и определению точек для акупунктуры – к тому, что можно увидеть и нащупать. Китайский доктор знал наизусть анатомические иллюстрации из библиотеки старого мастера, но ему никогда не приходило в голову препарировать труп. Этот метод был неведом китайской медицине; мудрый учитель, всю жизнь посвятивший лечению людей, редко видел человеческие органы и не мог поставить диагноз по симптомам, которые не соответствовали заранее известным болезням. А вот Эбенизер Хоббс вскрывал тела и искал причину болезни – так он постигал новое. Первое для Тао Цяня вскрытие произошло в подвале английского госпиталя в ночь тайфуна – он ассистировал доктору Хоббсу, который утром того же дня воткнул свои первые иголки, чтобы облегчить головную боль пациенту, пришедшему на прием к Тао Цяню. В Гонконге были миссионеры, которых лечение тела интересовало не меньше, чем обращение душ; доктор Хоббс поддерживал с ними тесную связь. Эти священники были гораздо ближе к местному населению, чем британские врачи из общины, и им очень нравилась восточная медицина. Миссионеры открыли двери своих маленьких больниц для китайского врача. Страсть к учебе и экспериментам неодолимо влекла Тао Цяня и Эбенизера Хоббса друг к другу. Они встречались почти тайком, потому что, если бы об их дружбе стало известно, репутация обоих могла пострадать. Ни пациенты-европейцы, ни китайцы не признавали, что другая раса способна их чему-то научить.
Страстное желание обзавестись женой снова овладело Тао Цянем, как только его финансовые дела немного наладились. Когда молодому человеку исполнилось двадцать два года, он в очередной раз пересчитал свои накопления, как делал частенько, и с радостью убедился, что теперь ему хватает на женщину с маленькими ступнями и мягким характером. Поскольку родители не могли помочь Тао Цяню в его предприятии, как того требовал обычай, он должен был прибегнуть к помощи сводника. Жениху показали несколько портретов, но все они выглядели совершенно одинаково: по этим рисункам невозможно было угадать внешность девушки, а уж тем более ее характер. Тао Цяню, вопреки его желанию, не позволили увидеть невесту или услышать ее голос, и у молодого человека не было в семье женщины, которая могла бы сделать это за него. Да, Тао Цяню было дозволено посмотреть на ножки девушки, высунутые из-под занавески, но рассказывали, что даже этот способ ненадежен, потому что сводники часто плутуют и показывают золотые лилии совсем других женщин. Оставалось только довериться случаю. Тао Цянь чуть было не переложил работу на стаканчик с костями, но татуировка на правой руке напомнила ему о прошлых неудачах с азартными играми, и тогда молодой человек препоручил важное дело духам своей матушки и своего учителя. Обойдя пять храмов и совершив подношения, Тао Цянь бросил жребий с помощью палочек и цзин, прочел по ним, что момент удачный, и таким образом выбрал себе жену. И этот метод не подвел. Когда, совершив простейшие обряды, поскольку денег на богатую свадьбу не хватало, Тао Цянь поднял красный шелковый платок с головы своей новоиспеченной супруги, он узрел идеальное женское лицо, а глаза неотрывно смотрели в пол. Тао Цянь несколько раз повторил имя жены, прежде чем она осмелилась взглянуть на него полными слез глазами, дрожа от ужаса.
– Я буду хорошо с тобой обращаться, – пообещал Тао Цянь, взволнованный не меньше ее.
С той секунды, когда красная ткань была поднята, Тао полюбил девушку, которую ему предназначила судьба. Эта любовь застала его врасплох: парень не думал, что между мужчиной и женщиной возможны такие чувства. Он никогда не слышал, чтобы о таком говорили вслух, были только неясные образы из классической литературы, где девушки выступали обязательным источником вдохновения, наряду с пейзажами и луной. И все равно Тао Цянь считал, что в реальном мире женщины созданы лишь для работы и продолжения рода, как крестьянки, среди которых прошло его детство, или же служат дорогостоящим украшением. Лин не подпадала ни под одну из этих категорий – она была человек загадочный и сложный, могла обезоружить мужа своей иронией и поставить в тупик своими вопросами. Лин, как никто, умела смешить Тао Цяня, она выдумывала невероятные истории и могла игрой слов раззадорить его воображение. Рядом с Лин все как будто начинало ослепительно сиять. Чудесное открытие настоящей близости с другим человеком оказалось самым важным опытом в его жизни. С проститутками он совокуплялся, как торопливый петух, но у него никогда не хватало ни времени, ни любви, чтобы по-настоящему узнать хотя бы одну из них. Когда Тао Цянь по утрам открывал глаза и видел спящую Лин, он смеялся от счастья, а через миг уже дрожал от страха. А что, если однажды утром она не проснется? Сладкий запах ее пота в ночи любви, тонкая черточка ее бровей, поднятая в знак вечного удивления, невозможная стройность ее талии – все это переполняло Тао Цяня нежностью. Ой! И оба уже смеются. Это было самое лучшее: безудержное веселье любви. Книги для подушки из собрания старого учителя, в годы отрочества рождавшие в Тао Цяне бесполезное возбуждение, оказались весьма полезны теперь, в часы удовольствий. Как и пристало юной девушке, получившей хорошее воспитание, в обыденной жизни Лин была сама скромность, но, как только она перестала бояться мужа, о себе заявила ее женская природа, непредсказуемая и страстная. В самый краткий срок неутомимая ученица обучилась всем двумстам двадцати двум любовным позициям, она всегда была готова следовать за мужем в их безумной гонке за наслаждением и сама предлагала Тао Цяню изобрести новые способы любви. К счастью для молодого врача, его утонченные теоретические познания, почерпнутые в библиотеке старого чжунъи, помогли ему понять, как можно удовлетворить женщину различными способами; он знал, что напор имеет гораздо меньше значения, нежели усердие. Натренированные пальцы Тао Цяня улавливали малейшую пульсацию человеческого тела, он умел с закрытыми глазами находить самые чувствительные точки; его теплые уверенные руки, призванные изгонять боль, превратились в инструменты бесконечного наслаждения для Лин. К тому же Тао Цянь сам сделал открытие, к которому досточтимый чжунъи забыл его приобщить: самый лучший афродизиак – это любовь. В постели молодожены испытывали столько счастья, что ночь стирала все неурядицы их дневной жизни. И все-таки, как вскорости стало очевидно, неурядиц было много.
