Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 35)

Духи матушки и учителя, которых Тао Цянь призывал на помощь при выборе супруги, поработали на славу: ступни Лин были перебинтованы, сама она вела себя робко и послушно, как белка. Но парню не пришло в голову попросить еще и о телесной крепости и здоровье. Эта женщина, такая неутомимая по ночам, днем превращалась почти в инвалида. На своих изувеченных ногах она могла пройти не больше нескольких сотен метров. Да, верно, Лин двигалась с нежным изяществом тростинки на ветру, как написал бы в стихах старый мастер, но верно и то, что даже короткая прогулка на рынок за кочаном капусты для ужина превращалась в пытку для ее золотых лилий. Лин никогда не жаловалась вслух, но достаточно было увидеть, как она тяжело дышит и кусает губы, чтобы понять, сколько труда требует от нее каждое движение. А еще у Лин были слабые легкие. Она дышала с тонким щеглиным присвистом, весь сезон дождей страдала от насморка, а в засушливые месяцы задыхалась, потому что горячий воздух склеивал ей гортань. Ни мужнины травы, ни тонизирующие настойки его английского друга не приносили Лин облегчения. Когда она забеременела, недуги обострились, потому что хрупкий скелет с трудом выдерживал вес ребенка. На четвертом месяце Лин совсем перестала выходить из дому; она устало сидела у окна и наблюдала за жизнью на улице. Тао Цянь нанял двух служанок для ведения домашнего хозяйства и для присмотра за Лин: доктор боялся, что его жена умрет, пока его нет дома. Он стал работать в два раза больше; впервые в жизни он настойчиво требовал денег со своих пациентов, невыразимо мучаясь от стыда. Тао Цянь чувствовал на себе взгляд учителя, напоминающего о его долге: служить, не надеясь на воздаяние, ибо «тот, кто знает больше, имеет больше обязательств перед человечеством». И все-таки Тао Цянь больше не мог лечить бесплатно или в обмен на разные услуги, как поступал раньше: теперь каждая монетка имела для него значение, ведь ему нужно было обеспечить комфорт жене. В то время семья проживала на втором этаже старого дома; Тао Цянь окружил жену такой роскошью, в какой ни он, ни она никогда прежде не жили, но ему и этого было недостаточно. В голове его засела мысль о доме с садом, где Лин будет окружена красотой и свежим воздухом. Эбенизер Хоббс, понимая, что друг его отказывается признать очевидное, объяснял, что туберкулез быстро прогрессирует и никакой сад не излечит его супругу.

– Доктор Тао Цянь, вместо того чтобы работать от рассвета до полуночи, а потом покупать ей шелковые наряды и шикарную мебель, лучше проводите с ней как можно больше времени. Наслаждайтесь ею, пока она с вами, – советовал Хоббс.

Оба врача, исходя из накопленного опыта, сознавали, что роды будут для Лин как испытание огнем. Ни один из двоих не был сведущ в этой материи, поскольку и в Европе, и в Китае родами до сих пор занимались повитухи, но друзья решили изучить этот вопрос. Доктора не доверяли опыту невежественных баб – таково было их мнение об этой профессии. Они видели грязные руки повитух, слышали их заклинания, знали их методы по отделению ребенка от матери, а посему решили избавить Лин от этих зловещих процедур. А вот Лин не хотела рожать в присутствии двух мужчин, особенно на глазах у фаньгуй с блеклыми глазами, который даже не умеет говорить по-человечьи. Лин умоляла мужа обратиться к повитухе из квартала, потому что элементарное чувство приличия запрещало ей раздвигать ноги перед чужеземным дьяволом, однако Тао Цянь, всегда готовый потакать прихотям жены, на сей раз был непреклонен. В конце концов супруги договорились, что Тао Цянь сам будет принимать роды, а Эбенизер Хоббс останется в соседней комнате, чтобы, если потребуется, помогать советами.

Первым признаком начавшихся родов стал приступ астмы, который едва не стоил Лин жизни. Судорожные усилия легких объединились со схватками внизу живота, и роженице не могли помочь ни вся любовь и познания Тао Цяня, ни медицинские книги Эбенизера Хоббса. Через десять часов, когда стоны матери превратились в хрипение висельника, а ребенок так и не показался, Тао Цянь бросился искать повитуху и, несмотря на свое отвращение, потащил женщину домой едва не силком. Как и опасались Тао Цянь с Хоббсом, повитуха оказалась смердящей старухой, совершенно не воспринимавшей их ученых рекомендаций, потому что ею руководила не наука, а многолетний опыт и древний инстинкт. Старуха начала с того, что вытолкала мужчин в соседнюю комнату, запретив даже выглядывать из-за занавеси. Тао Цянь так и не узнал, что происходило за разделяющей их преградой, но успокоился, когда услышал, что Лин свободно дышит и кричит в полный голос. Еще через несколько часов, когда изможденный Эбенизер Хоббс спал в кресле, а Тао Цянь безуспешно взывал к духу старого мастера, Лин произвела на свет обескровленную девочку. Поскольку это было существо женского пола, ни повитуха, ни отец не пытались ее оживить; оба стремились спасти жизнь матери, терявшей последние силы вместе с кровью, которая струилась по ногам.

Лин не сильно горевала о смерти дочери, как будто предчувствовала, что ей самой не хватит жизни, чтобы ее вырастить. Она медленно восстанавливалась после трудных родов и даже попыталась снова стать беззаботной участницей ночных игрищ. С той же стойкостью, с какой женщина скрывала боль в ступнях, она изображала блаженство в страстных объятиях мужа. «Соитие – это путешествие, священное путешествие», – часто повторяла Лин, но ей больше не хватало сил, чтобы совершать его вместе с супругом. Тао Цянь так нуждался в этой любви, что приучил себя не замечать все более тревожных знаков и до самого конца верить, что его Лин совсем не переменилась. Он много лет мечтал о сыновьях, однако теперь стремился защитить жену от новой беременности. Его чувство к Лин превратилось в преклонение, и признаться в этом он мог только ей; Тао Цянь считал, что никто не сумеет понять такую мучительную любовь к женщине, никто лучше его не знает Лин, никому не известно о свете, который она привнесла в его жизнь. «Я счастлив, я счастлив», – твердил он себе, отгоняя зловещие предчувствия, которые донимали его, стоило лишь чуть-чуть отвлечься. Но он не был счастлив. Тао Цянь утратил свой беззаботный смех и больше не чувствовал блаженства, находясь рядом с Лин, – только в редкие моменты чистого наслаждения плоти; жизнь его превратилась в напряженное наблюдение, в неусыпную заботу о хрупком здоровье Лин, в нескончаемую слежку за ритмом ее дыхания. Тао Цянь даже возненавидел ее золотые лилии, которые в начале супружества так любил целовать: это приводило его в возбуждение. Эбенизер Хоббс рекомендовал Лин долгие прогулки на свежем воздухе для укрепления легких и улучшения аппетита, но женщине удавалось сделать лишь десяток шагов, а потом она лишалась сил. Тао не мог все время находиться рядом с женой, как советовал Хоббс, потому что ему нужно было содержать семью. Каждый миг в разлуке с Лин казался ему временем, растраченным на тоску, украденным у любви. Тао Цянь мобилизовал на службу жене все свои лекарственные средства, весь опыт, накопленный за многие годы врачебной практики, однако через год после родов Лин превратилась в бледную тень той веселой девчушки, какой была прежде. Муж как мог пытался ее рассмешить, но смех у обоих получался фальшивый.

Однажды утром Лин не смогла подняться с постели. Женщина задыхалась, теряла силы, кашляя кровью и ловя ртом воздух. Она отказывалась от еды, проглотила лишь несколько ложек жидкого супа, потому что любое усилие ее изматывало. Лин спала урывками, в те редкие моменты, когда отпускал кашель. Тао Цянь подсчитал, что его жена шесть недель дышит с влажным бульканьем, как будто из-под воды. Поднимая Лин на руки, он убеждался, что женщина с каждым днем теряет в весе, и душа его сжималась от ужаса. Лин так страдала, что ее смерть уже можно было воспринимать как избавление, но в то злосчастное утро, когда Тао Цянь проснулся, держа в объятиях окоченевшее тело, он сам оказался на грани смерти. Долгий и жуткий крик, порожденный как будто в недрах самой земли, вулканом потряс дом и разбудил весь квартал. Соседи сбежались на шум, выставили дверь и увидели посреди комнаты голого Тао Цяня, воющего с мертвой Лин на руках. Парня пришлось успокаивать и силой оттаскивать от жены, пока наконец не явился Эбенизер Хоббс и не заставил друга принять дозу лауданума, которая свалила бы и льва.

Тао Цянь целиком отдался своему вдовству, его жизнь превратилась в отчаяние. Он устроил алтарь с портретом Лин и ее вещами и часами просиживал перед ним в одиночестве. Он перестал лечить больных, отошел от учебы и экспериментов, которые так сдружили его с Эбенизером Хоббсом. Ему были отвратительны советы англичанина, утверждавшего, что «клин клином вышибают» и что лучше всего справляться с болью в портовых борделях, где вдовец найдет для себя столько женщин с деформированными ступнями (так Хоббс именовал золотые лилии), сколько сам пожелает. Да как может этот фаньгуй предлагать такой вздор? Никому не под силу заменить Лин, он никогда не полюбит другую – уж в этом Тао Цянь был уверен. В этот период он был благодарен щедрому Хоббсу только за бутылки виски. Летаргия алкоголя продлилась несколько недель, пока у Тао Цяня не кончились деньги и ему не пришлось понемногу распродавать и закладывать вещи, а потом однажды он не смог заплатить ренту за дом и перебрался в затрапезную гостиницу. И тогда Тао Цянь вспомнил, что он чжунъи, и снова взялся за работу, хотя она давалась ему нелегко; доктор ходил в грязной одежде, с растрепанной косой и редко брился. Поскольку Тао Цянь пользовался хорошей репутацией, пациенты с покорностью бедных людей терпели его неприглядный вид и пьяные ошибки, но теперь к нему приходили все реже и реже. Эбенизер Хоббс тоже перестал звать Тао Цяня для консультации в сложных случаях, потому что перестал доверять суждениям китайского врача. До сих пор двое коллег превосходно дополняли друг друга: англичанин наконец-то получил возможность проводить рискованные хирургические операции – благодаря мощному снотворному и золотым иглам, способным заглушать боль, останавливать кровотечение и ускорять рубцевание шрамов, а китаец учился пользоваться скальпелем и другими методами европейской медицины. Однако теперь, когда у Тао Цяня дрожали руки, а глаза туманились хмелем и слезами, он был скорее опасен, чем полезен.