Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 36)

Весной 1847 года судьба Тао Цяня снова резко переменилась – такое с ним случалось не раз. По мере того как Тао Цянь терял постоянных пациентов и за ним все больше закреплялась репутация ненадежного врача, ему приходилось все чаще практиковать в бедных кварталах, где никто не спрашивал рекомендаций. Работа была рутинная: ушибы, ножевые и пулевые ранения. Однажды вечером Тао Цяня срочно вызвали в таверну, чтобы он зашил рану моряка после серьезной потасовки. Врача отвели в заднюю комнату, где без сознания лежал мужчина – голова его была похожа на лопнувшую дыню. Противником в схватке был великан-норвежец: он поднял тяжелый деревянный стол и, как дубиной, отбивался им от нападавших – компании китайцев, решивших проучить чужака. Китайцы набросились всем скопом, они искрошили бы норвежца в салат, если бы на помощь ему не пришли другие моряки с севера, которые пили в этом же заведении, и то, что начиналось как перебранка пьяных игроков, превратилось в межрасовую битву. Когда подоспел Тао Цянь, те, кто мог ходить, давно уже убрались подальше. Норвежец вернулся невредимым на свой корабль под конвоем двух английских полицейских, и на виду оставались только окровавленная жертва, хозяин таверны, и помощник капитана, которому удалось выпроводить полицию. Если бы раненый был европейцем, он определенно попал бы в британский госпиталь, но, поскольку речь шла об азиате, портовые власти не стали сильно утруждаться.

Тао Цяню хватило одного взгляда, чтобы убедиться, что ему нечем помочь этому бедолаге с раздробленным черепом и мозгами наружу. Так он и объяснил помощнику капитана, толстому бородатому англичанину.

– Проклятый китаеза! Да разве ты не можешь остановить кровь и зашить ему голову? – потребовал англичанин.

– Ему раскроили череп, что тут зашивать? Он имеет право умереть спокойно.

– Он не может умереть! Мой корабль уходит завтра на рассвете, и этот человек нужен мне на борту! Он ведь кок!

– Мне очень жаль, – почтительно и скорбно ответил Тао Цянь, стараясь скрыть, насколько его раздражает этот неразумный фаньгуй.

Помощник заказал бутылку джина и пригласил доктора выпить. Если повару уже ничем не поможешь, они, по крайней мере, могут опрокинуть по рюмочке за упокой его души, чтобы гребаный призрак после не приходил по ночам хватать их за пятки, мать его растак! – пояснил англичанин. Они уселись в нескольких шагах от умирающего, чтобы неторопливо напиться. Время от времени Тао Цянь наклонялся и проверял пульс; по его подсчетам, раненому оставалось жить не больше десяти минут, но тот оказался крепче, нежели представлялось врачу. Тао Цянь не заметил, что англичанин наливает ему стакан за стаканом, а сам почти не пьет. Вскоре чжунъи захмелел и уже не помнил, как здесь оказался. А еще через час, когда пациент содрогнулся в предсмертных конвульсиях и испустил дух, Тао Цянь об этом не узнал, потому что сам лишился сознания и сполз на пол.

Он пришел в себя в солнечный полдень, с трудом разлепил глаза и увидел вокруг только небо и воду. Тао Цянь не сразу сообразил, что лежит на спине поверх большой канатной бухты на палубе корабля. Плеск волн о деревянные борта отдавался в его голове колокольным гулом. Парню казалось, что он слышит чьи-то голоса и выкрики, но он ни в чем не был уверен, – вполне возможно, что он оказался в преисподней. Ему удалось встать на четвереньки и проползти несколько метров, а потом подкатила тошнота, и Тао Цянь рухнул навзничь. Через несколько минут на него выплеснули ведро воды – это было как удар палкой по голове, – а потом чей-то голос обратился к нему по-кантонски. Тао Цянь поднял голову и увидел перед собой симпатичное безбородое лицо; в широкой улыбке не хватало половины зубов. Второе ведро морской воды окончательно привело его в чувство. Молодой китаец, столь усердно плескавший воду, перегнулся пополам, громко хохоча и хлопая себя по бедрам, как будто бедственное состояние Тао Цяня было самым комичным зрелищем на свете.

– Где я? – чуть слышно пробормотал Тао Цянь.

– Добро пожаловать на борт «Либерти»! Мы, судя по всему, идем курсом на запад.

– Но я не хочу никуда идти! Мне нужно срочно вернуться!

Это пожелание было встречено взрывом хохота. Когда собеседник Тао Цяня сумел наконец обуздать свое веселье, он объяснил, что Тао Цяня «зафрахтовали», как два месяца назад зафрахтовали его самого. Тао Цянь едва не потерял сознание. Этот метод был ему знаком. Если в экипаже не хватает матросов, неосторожных гуляк на суше подпаивают или оглушают ударом по голове, а потом против воли затаскивают на корабль. Жизнь в море тяжела, платят мало, моряков недосчитываются из-за несчастных случаев, плохого питания и болезней, в каждом рейсе один-другой обязательно умирает, а тела выкидывают в океан, так что больше никто о них не вспоминает. К тому же капитаны ведут себя как тираны, они ни перед кем не держат ответа, а за любую провинность карают поркой. В Шанхае капитаны были вынуждены прийти к джентльменскому соглашению, чтобы как можно реже похищать свободных людей и не воровать матросов друг у друга. А пока соглашения не было, любой матрос, сходивший на берег пропустить стаканчик, рисковал проснуться уже на другом корабле. Помощник с «Либерти» решил заместить убитого кока Тао Цянем – с его точки зрения, все «желтые» одинаковы и один другого стоят, – напоил его и переправил на борт. Прежде чем Тао Цянь проснулся, англичанин приложил его большой палец к контракту, приговорив к службе в течение двух лет. В затуманенном мозгу Тао Цяня понемногу стал вырисовываться масштаб произошедшей с ним катастрофы. Мысль о бунте не приходила ему в голову, ведь это было равносильно самоубийству, однако пленник решил сбежать, как только «Либерти» пришвартуется в любой точке земного шара.

Молодой китаец помог ему встать на ноги и умыться, а потом отвел в трюм, где рядами выстроились койки и гамаки. Китаец указал Тао Цяню его место и рундук, куда можно сложить вещи. Врач думал, что лишился всего своего имущества, но вот он, чемоданчик с медицинскими инструментами, дожидается его на деревянном помосте, который будет служить ему кроватью. Помощник капитана правильно поступил, что прихватил чемоданчик с собой. Вот только портрет Лин остался дома, на алтаре. Тао Цянь с ужасом подумал, что дух его жены вряд ли сумеет отыскать его посреди океана. Первые дни плаванья были настоящей мукой, Тао Цяня часто посещала мысль выброситься за борт и раз навсегда покончить со всеми страданиями. Как только новичок научился сохранять равновесие, его отправили на простецкий камбуз, где припасы висели на крюках, со страшным грохотом сталкиваясь между собой при каждом ударе волн. Свежие продукты, погруженные в Гонконге, быстро закончились, и вскоре остались только рыба и солонина, фасоль, сахар, масло, червивая мука и такие старые галеты, что их порой приходилось дробить молотком. Любое блюдо заливалось соевым соусом. Каждый матрос получал пинту водки в день, чтобы отгонять невзгоды и промывать рот, ведь воспаление десен – одна из главных напастей, поджидающих в море. К капитанскому столу Тао Цянь подавал яйца и английский мармелад, который ему следовало беречь пуще жизни. Как ему объяснили, порции были рассчитаны так, чтобы хватило на весь рейс, если погода не добавит затруднений наподобие бурь, сбивающих с курса, или штиля, который останавливает продвижение; запасы пищи пополнялись за счет свежей рыбы, которую ловили сетями. От Тао Цяня не ждали кулинарных изысков, его работа сводилась к контролю за продуктами, алкоголем и пресной водой, отпущенными на каждого члена экипажа, к борьбе с гнилью и крысами. А еще на Тао Цяня, как и на любого матроса, возлагались обязанности по уборке корабля и несению вахты.

Спустя неделю Тао Цянь начал получать удовольствие от свежего воздуха, грубой работы и компании мужчин со всех концов света: у каждого была своя история, своя печаль и свои таланты. В минуты отдыха матросы играли на музыкальных инструментах и рассказывали истории о морских чудовищах и экзотических женщинах в дальних портах. Это были люди из разных стран, со своими языками и обычаями, но их соединяло нечто вроде дружбы. Изоляция от мира и потребность во взаимопомощи превращали в товарищей людей, которые на суше не удостоили бы друг друга и взглядом. Тао Цянь снова начал смеяться так, как не смеялся с начала болезни Лин. Однажды утром помощник капитана вызвал его, чтобы представить самому Джону Соммерсу, которого Тао Цянь до сих пор видел только издали, на капитанском мостике. Соммерс оказался крепким мужчиной, закаленным ветрами многих широт, с темной бородой и стальными глазами. Капитан обратился к китайцу через помощника, который немного говорил по-кантонски, но Тао Цянь ответил ему на книжном грамотном английском языке с подчеркнуто аристократическим акцентом, который перенял у Эбенизера Хоббса.

– Мистер Оглсби сказал, ты вроде знахарем был?

– Я чжунъи, врач.

– Врач? Как это врач?

– Китайская медицина на много веков древнее английской, – мягко улыбнулся Тао Цянь, в точности повторяя слова своего друга Эбенизера Хоббса.

Капитан Соммерс вскинул брови – его разозлила наглость этого человечка, – но был вынужден признать его правоту. И от души расхохотался: