Тао Цянь по-царски пообедал в харчевне, наполненной галдящими и смеющимися едоками, – вот безошибочные признаки довольства и хорошего пищеварения; он наслаждался изысканными блюдами, которые в доме старого чжунъи давно канули в забвение. В течение всей жизни мастер был большим гурманом и гордился, что ему готовят самые лучшие кантонские повара, однако в последние годы довольствовался зеленым чаем и рисом с кусочками овощей. К моменту бегства из Кантона Тао Цянь так исхудал, что походил на больного туберкулезом, которых в Гонконге оказалось очень много. Это была его первая достойная трапеза за долгое время, и юноша восторгался буйством вкусов, форм и ароматов еды. Тао Цянь завершил свое пиршество, с удовольствием выкурив трубку. На улицу он вышел, покачиваясь и посмеиваясь как сумасшедший: еще никогда паренек не был настолько доволен жизнью и преисполнен надежд. Тао Цянь вдохнул воздух Гонконга, так похожий на воздух Кантона, и решил, что ему несложно будет покорить этот город – так же, как девять лет назад он освоился в Кантоне. Для начала следовало отыскать рынок и квартал лекарей и травников – там его ждет радушный прием, там он предложит свои профессиональные услуги. А после можно подумать и о невесте с маленькими ступнями…
Тем же вечером Тао Цянь устроился жить на чердаке большого дома, поделенного на секции, по семье в каждой комнате, – то был настоящий муравейник. Молодому врачу достался сумрачный туннель шириной в метр и длиной в три метра, без окон; здесь было темно и жарко, от соседей доносились запахи еды и испражнений, а еще было всепроникающее зловоние от жизни в грязи. В сравнении с изящным домом старого мастера это жилище напоминало крысиную нору, но Тао Цянь вспомнил, что лачуга его родителей выглядела куда хуже. Парень решил, что, будучи холостяком, не нуждается в просторе и роскоши, – ему нужен только угол, чтобы расстелить циновку и хранить немногочисленные пожитки. Позже, когда он женится, он подыщет более подходящее жилище, где можно готовить лекарства, принимать больных и должным образом наслаждаться налаженным бытом и заботой жены. Покамест же ему надлежит обзавестись связями, необходимыми для работы, а это место по крайней мере дает крышу над головой и немного личного пространства. Тао Цянь сложил вещи и занялся собой: хорошенько вымылся, подстриг волосы и перевязал косу. Как только юноша привел себя в приличный вид, он тотчас отправился искать игорный дом, порешив как можно скорее удвоить свой капитал – таков будет его первый шаг на пути к успеху.
Меньше чем за два часа игры в фантан Тао Цянь лишился всех своих денег, а медицинских инструментов не лишился только потому, что ему не пришло в голову захватить их с собой. Галдеж в зале для игры стоял оглушительный, так что ставки делали знаками сквозь плотную табачную пелену. Фантан – очень простая игра, для нее нужно только спрятать под миской пригоршню пуговиц. Затем принимают ставки, пуговицы считают четверками, и тот, кто угадает, сколько осталось – одна, две, три или ни одной, – тот и выиграл. Тао Цянь почти не успевал следить за руками человека, который отбрасывал и пересчитывал пуговицы. Ему казалось, что тот мухлюет, но публичное обвинение в нечестной игре, не подкрепленное доказательствами, могло стоить жизни. В Кантоне неподалеку от игорных заведений каждый день находили тела проигравших спорщиков; вряд ли в Гонконге дела обстояли иначе. Тао Цянь вернулся в свой туннель, бросился на циновку и зарыдал как ребенок, вспоминая о палочных ударах, которые когда-то получал от старого мастера. Юноша был безутешен до самого утра, а потом ясно осознал всю меру своего нетерпения и самоуверенности. И тогда Тао Цянь принялся хохотать над полученным уроком: он был уверен, что в дело вмешался шкодливый дух чжунъи, решивший обучить зазнайку очередной премудрости. Тао Цянь проснулся в кромешной темноте, а вокруг него в доме и на улице бурлила жизнь: стояло позднее утро, но в его каморку не пробивался ни один лучик солнца. Тао Цянь на ощупь переоделся в единственную чистую смену белья, подхватил сундучок доктора и отправился на рынок. В рядах, где работали татуировщики, палатки были сверху донизу покрыты кусками ткани и бумаги с образцами работ, и можно было сделать выбор из тысяч рисунков – от скромных синих цветочков до фантастических пятицветных драконов, чьи распростертые крылья и огненное дыхание целиком покрыли бы спину крупного мужчины. Тао Цянь полчаса торговался и наконец сговорился с художником, готовым поменять простенькую татуировку на настойку для очистки печени. Не прошло и десяти минут, как на тыльной стороне правой ладони (ведь ставки делают правой рукой) у Тао Цяня появилось слово «нет», прочерченное простыми элегантными штрихами.
– Если настойка поможет, порекомендуйте меня своим друзьям, – попросил Тао Цянь.
– Если татуировка понравится, порекомендуйте меня своим, – ответил художник.
Тао Цянь всегда говорил, что эта татуировка принесла ему удачу. Он шагнул из палатки в рыночную толчею, локтями и плечами прокладывая себе дорогу по узким проулкам, где яблоку было негде упасть. Здесь иностранцев не водилось, рынок выглядел точно так же, как и в Кантоне. Шумно было как возле большого водопада: продавцы расхваливали свои товары, покупатели яростно торговались посреди оглушительной трескотни птиц и воя животных, ожидающих очереди пойти под нож. Здесь так густо разило потом, живым и мертвым зверьем, мусором и дерьмом, специями, опиумом, жареными блюдами из всевозможных продуктов и тварей, обитавших на земле, в воде и в воздухе, что вонь чувствовалась даже на ощупь. Тао Цянь смотрел на продавщицу раков. Женщина доставала живых раков из мешка, несколько минут варила в котле, где вода была илистая, как морское дно, потом доставала с помощью сита, сбрызгивала соевым соусом и передавала покупателю на клочке бумаги. Руки ее были покрыты бородавками. Тао Цянь сторговался с ней на ежедневный обед в течение месяца в обмен на выведение этих бородавок.
– Ага, вижу, вы очень любите раков! – воскликнула женщина.
– Я их ненавижу, но буду поедать в качестве наказания, чтобы не забыть урок, который я должен запомнить навсегда.
– А если я за месяц не излечусь, кто вернет мне съеденный товар?
– Если бородавки за месяц не сойдут, я потеряю свое доброе имя. И кто тогда станет покупать мои лекарства? – улыбнулся Тао Цянь.
– Договорились.
Так началась новая жизнь – жизнь свободного человека в Гонконге. Через несколько дней воспаление на руке прошло, татуировка выглядела как ажурное сплетение голубых жилок. В течение первого месяца, когда Тао Цянь обегал рыночные палатки, предлагая свои услуги, он питался только раз в день, всегда вареными раками, и исхудал настолько, что мог бы удерживать монетку во впадине между ребрами. Каждый рачок, которого парень закидывал в рот, борясь с отвращением, заставлял его улыбаться и вспоминать своего учителя, которому тоже не нравилось это блюдо. Бородавки у торговки сошли за двадцать шесть дней, и она радостно разнесла эту весть по всей округе. Женщина предлагала молодому врачу кормить его еще месяц, если тот излечит катаракты у нее на глазах, но Тао Цянь решил, что настрадался достаточно и теперь может себе позволить не есть эту гадость до конца своих дней. Вечерами изнуренный доктор возвращался в свою каморку, при свете свечи пересчитывал монетки, прятал их под одной из досок и кипятил воду, чтобы чаем победить голод. Порой, когда начинали слабеть ноги или сила воли, Тао Цянь покупал себе плошку риса, кусочек сахара или трубку опиума; он медленно наслаждался лакомствами, радуясь, что в мире есть такие потрясающие вещи, как надежность риса, сладость сахара и чудесные опиумные сны. Деньги он тратил только на оплату жилья, уроки английского, бритье и стирку белья – ведь чжунъи не может выглядеть как попрошайка. Его учитель всегда одевался как богатей. «Изящная внешность есть знак цивилизованности, чжунъи – это не то же самое, что сельский лекарь. Чем беднее твой больной, тем богаче должны быть твои одежды, это знак уважения», – настаивал старец. Постепенно Тао Цянь приобрел известность – сначала среди торговцев и членов их семей, потом и в районе порта, где он лечил моряков от полученных в потасовках ран, от цинги, отравлений и венерических хворей.
Полгода спустя Тао Цянь обзавелся надежной клиентурой и больше не бедствовал. Он перебрался в комнату с окном, меблировал ее большой кроватью, которая пригодится после свадьбы, креслом и английской конторкой. Еще Тао Цянь прикупил себе кое-что из одежды: он уже много лет мечтал о хороших нарядах. Молодой человек принял решение учиться английскому, потому что быстро понял, за кем в городе власть. Горстка британцев контролировала весь Гонконг, устанавливала и применяла законы, заправляла торговлей и политикой. Фаньгуй жили в отдельных кварталах и общались только с богатыми китайцами; дела всегда велись по-английски. А великого множества прочих китайцев, населявших то же время и пространство, для англичан как будто не существовало. Самые изысканные китайские товары через Гонконг отправлялись в модные салоны Европы, очарованной этой далекой древней культурой. «Китайщина» вошла в моду. Шелк произвел переворот в моде, не обошлось и без изящных мостиков с фонарями и ивами – то была имитация закрытых садов Пекина; крыши пагод теперь украшали беседки, декоративные драконы и цветы черешни пестрели на любых поверхностях. Не было ни одного английского особняка без гостиной в восточном стиле: с коромандельской ширмой[17], с коллекцией фарфора, с веерами, которые детские ручки вышили «запретными стежками»[18], и с императорскими канарейками в резных клетках. Корабли, увозившие эти сокровища в Европу, возвращались не порожняком: они доставляли из Индии опиум для контрабандной торговли и дешевые безделушки, отнимавшие рынок у мелких китайских производителей. Чтобы вести торговлю в собственной стране, китайцы были вынуждены конкурировать с англичанами, голландцами, французами и американцами. Но главной бедой был опиум. В Китае он с незапамятных времен использовался для развлечения и в медицинских целях, однако, когда рынок наводнили англичане, он превратился в не поддающийся контролю порок. Наркотик проник во все слои общества, которое размягчалось и крошилось на части, как подгнивший хлеб.
