Старый мудрец отравился, проглотив золото. Вернувшись из очередного путешествия по окрестностям в поисках трав, Тао Цянь обнаружил его в саду – чжунъи лежал на шелковых подушках, одетый в белое в знак траура по себе самому. Рядом стояла чашка еще теплого чая и лежала влажная кисточка. На маленьком столике осталось недописанное стихотворение, на тонком пергаменте сидела стрекоза. Тао Цянь поцеловал руки человека, который так много ему дал, а потом задержался на мгновение, чтобы восхититься прозрачностью крыльев в закатном свете, – именно так поступил бы его учитель.
На похоронах мудреца собралась целая толпа, потому что за свою долгую жизнь он помог тысячам людей жить в добром здравии и умереть без страданий. Чиновники и представители правительства шествовали со всей торжественностью, поэты декламировали свои лучшие стихи, а куртизанки были одеты в шелка. Знаменитый предсказатель определил благоприятную дату для погребения, а мастер похоронных принадлежностей обошел дом покойного, чтобы запечатлеть предметы, которыми тот владел при жизни. Мастер медленно проходил по комнатам, ничего не записывая и не измеряя, но под своими широкими рукавами он делал пометки ногтем на вощеной табличке; после обхода мастер сделал миниатюрный домик из бумаги, воссоздал каждую комнату с меблировкой и любимые предметы покойного – всему этому предстояло сгореть вместе с пачками денег, тоже сделанных из бумаги. В ином мире старец не должен испытывать нужды в том, чем наслаждался при жизни. Огромный гроб, украшенный не хуже императорской кареты, проехал по улицам города между двумя рядами солдат в парадной форме, а впереди ехали всадники в ярких одеждах и шли музыканты с цимбалами, барабанами, флейтами, колокольчиками, металлическими треугольниками и набором струнных инструментов. Шум стоял несусветный, что соответствовало значимости покойного. На могилу возложили цветы, еду и одежду, зажгли свечи, воскурили благовония, а потом сожгли деньги и замечательный бумажный домик. А еще на могилу водрузили деревянную родовую табличку, покрытую золотом, с гравированным именем учителя – это место для его души, а тело возвращалось в землю. Забрать табличку после похорон полагалось старшему сыну: он должен был поместить ее у себя дома на почетном месте рядом с табличками других предков по мужской линии, но у старого врача не было сына, который мог бы взять на себя эту обязанность. Тао Цянь был простой слуга, и предложить себя для этой миссии было бы непростительным нарушением этикета. Парень по-настоящему переживал смерть хозяина; он был единственным в толпе, чьи слезы и стоны полнились настоящей болью, но родовая табличка осталась в руках у далекого племянника; отныне его моральный долг – складывать подношения и молиться перед табличкой каждые две недели и во все праздничные дни.
Как только подошли к концу торжественные погребальные обряды, на имущество покойного мастера шакалами накинулись кредиторы. Они нарушили неприкосновенность священных текстов и лаборатории, переворошили травы, испортили лекарства, уничтожили изящные стихи, унесли с собой мебель и предметы искусства, вытоптали прекрасный сад и разрушили старинный дом. От этого нашествия Тао Цянь успел спасти золотые иголки для акупунктуры, ящик с медицинскими инструментами и самые важные лекарства, а также кое-какие деньги, которые он понемногу подкапливал в последние три года, когда хозяин начал плутать в дебрях старческого слабоумия. Тао Цянь вовсе не собирался обкрадывать досточтимого чжунъи, который был для него как дедушка: на эти деньги он рассчитывал кормить мастера, поскольку тот все больше запутывался в долгах, и Тао Цянь боялся за его будущее. Самоубийство ускорило ход событий, и Тао Цянь неожиданно оказался обладателем немалой суммы. Присвоение этих денег могло стоить парню головы, ведь это сочтут преступлением нижестоящего по отношению к вышестоящему, но Тао Цянь был уверен, что о деньгах не узнает никто, кроме духа покойника, который несомненно одобрил бы его поступок. Разве чжунъи не предпочел бы вознаградить верного слугу и ученика, вместо того чтобы выплатить один из многих долгов своим яростным кредиторам? С этими скромными сбережениями и сменой чистого белья Тао Цянь ушел из города. У него мелькнула мысль вернуться в родную деревню, но юноша сразу же ее отогнал. Для своей семьи он навсегда останется Четвертым Сыном, обязанным повиноваться и почитать старших братьев. Ему придется на них работать, принять жену, которую они для него выберут, и обречь себя на нищету. Ничто не влекло его в сторону родной деревни, даже родственные обязательства перед отцом и предками – они были возложены на старших братьев. Тао Цяню следовало уйти как можно дальше, чтобы его не достала длинная рука китайского правосудия. Ему было двадцать лет, не хватало еще года из тех десяти, которые он должен был провести в услужении, так что любой из кредиторов мог заявить права на использование его в качестве раба на целый год.
Тао Цянь
Тао Цянь сел на парусный сампан[15], который шел в Гонконг, с намерением начать новую жизнь. Теперь он чжунъи, обученный традиционной китайской медицине лучшим мастером Кантона. Тао Цянь хранил вечную благодарность духам своих досточтимых предков за то, что они столь славным образом выпрямили его карму. Для начала, решил парень, нужно обзавестись женой, ведь возраст у него вполне подходящий для брака, а целибат его слишком тяготил. Отсутствие жены – признак явной бедности. Молодой человек лелеял мечту об изящной девушке с красивыми ступнями. Ее золотые лилии не должны превышать трех-четырех дюймов в длину[16], пусть они будут округлые и нежные на ощупь, как кожа полугодовалого младенца. Тао Цянь восторгался походкой девушек с миниатюрными ступнями, когда шаги получаются коротенькие и неуверенные, как будто красавица вот-вот упадет, бедра отставлены назад и покачиваются, как тростник на берегу пруда в саду его учителя. Ему внушали отвращение большие, мускулистые, холодные ноги – ноги крестьянки. В своей деревне Четвертый Сын лишь издали видел девушек с перебинтованными ступнями – они были гордостью семьи, для таких без труда подыщут хорошего мужа, но, только завязав отношения с кантонскими проститутками, Тао Цянь получил в свои руки первую пару таких золотых лилий и смог насладиться крохотными вышитыми туфельками, которые девушки носили не снимая, ведь из исковерканных костей годами сочилась зловонная жидкость. Потрогав эти ножки, ученик чжунъи убедился, что их изящество достигается нескончаемой болью – вот почему маленькие ступни так ценятся. И тогда Тао Цянь воздал должное книгам из собрания старого мастера, целиком посвященным женским ступням, в которых золотые лилии подразделяются на пять классов и восемнадцать различных стилей. А еще супруге Тао Цяня надлежит быть совсем юной, ведь женская красота длится недолго: расцветает около двенадцати и заканчивается вскоре после двадцати. Так объяснял учитель. И не зря же самые известные героини китайской литературы всегда умирают именно на пике своего очарования; повезло тем, кто уходил прежде, чем их подтачивал возраст, и в памяти о них сохранялось только очарование свежести. Существовали и практические основания для выбора юной спутницы: она подарит мужу сыновей, ему будет проще укротить ее нрав, чтобы сформировать истинную покорность. Нет ничего отвратительнее, чем крикливая жена; Тао Цянь повидал и таких, что плюют в лицо и отвешивают мужу и сыновьям оплеухи, даже на улице, при соседях. Такое оскорбление – страшнейший позор для мужчины. И в лодке, медленно уносившей его за девяносто миль от Кантона, с каждой минутой отдалявшей его от прошлой жизни, Тао Цянь грезил о такой девушке, о наслаждениях и детях, которых она ему подарит. Тао Цянь раз за разом пересчитывал деньги в кошельке, как будто пустые подсчеты могли приумножить эту сумму, но всякий раз выходило, что этих денег не хватит на приличную жену. И однако, несмотря на все свое нетерпение, юноша не собирался довольствоваться меньшим, чтобы потом не провести остаток дней при женщине с большими ногами и крутым нравом.
Остров Гонконг появился перед глазами внезапно: его черный профиль гор и зеленые ландшафты сиреной вынырнули из темно-синих вод Китайского моря. Как только легкое суденышко достигло порта, Тао Цянь ощутил присутствие ненавистных чужеземцев. Прежде ему доводилось видеть фаньгуй издали, но теперь они были так близко, что Тао Цянь, если бы осмелился, мог бы дотронуться рукой, чтобы убедиться, что эти крупные создания, лишенные всякого изящества, на самом деле человеческие существа. Юноша с изумлением обнаружил, что у многих чужаков волосы красные или желтые, глаза выцветшие, а кожа пунцовая, под цвет вареных раков. Женщины, на взгляд Тао Цяня несообразные, носили шляпки с перьями и цветами – быть может, стараясь прикрыть свои дьявольские волосы. Одевались чужаки очень странно – во все тесное и узкое; Тао Цянь предположил, что именно поэтому они движутся как деревянные куклы и не используют вежливые поклоны: они вышагивали, прямые как палки, никого не замечая, молча страдая от летнего зноя под своими неудобными одеяниями. В порту стояла дюжина европейских кораблей, вокруг них сновали азиатские лодки самых разных цветов и размеров. На улицах города Тао Цянь увидел несколько повозок с лошадьми, которыми правили люди в форме; они почти терялись среди человеческого транспорта – носилок, паланкинов, портшезов и просто людей, несущих других людей на спине. Для начала юноша занялся поисками места, где можно поесть, – такие дома обозначаются длинными желтыми лентами.
