Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 31)

Тао Цянь узнал Кантон так же хорошо, как прежде знал свою маленькую деревню. Ему нравился этот беспорядочный старинный город, окруженный крепостными стенами, нравились извилистые улочки и каналы, где дворцы и хижины смешивались в полном беспорядке без малейшего стыда, а некоторые люди жили и умирали на лодках, ни разу не ступив на твердую землю. Тао Цянь привык к жаркому влажному климату с долгим летом под бичами тайфунов, зато с приятной зимой, которая длится с октября по март. Кантон был запретным городом для иностранцев, но порой на него обрушивались пираты под флагами чужих государств. В городе было несколько торговых постов, где чужеземцы имели право покупать и продавать товары только с ноября по май, но налоги, ограничения и предписания давили так сильно, что иностранные торговцы предпочитали вести дела в Макао. Рано утром, когда Тао Цянь отправлялся на рынок, он часто видел новорожденных девочек, которых выкинули на улицу или в каналы; многие тела были разорваны в клочья собаками и крысами. Никто не хотел растить дочерей, они были обузой. Зачем кормить девочку, которая ничего не стоит, а потом перейдет в услужение в семью мужа? «Лучше один увечный сын, чем дюжина мудрых, как Будда, дочек», – гласила народная пословица. И все равно детей было слишком много, они продолжали рождаться, как крысы. Бордели и опиумные курильни процветали повсюду. Кантон был город многолюдный, богатый и веселый, со множеством храмов, харчевен и игорных заведений, где шумно отмечались все праздники согласно китайскому календарю. Даже истязания и казни служили поводом для веселья. Толпы собирались на улицах, чтобы приветствовать палачей в окровавленных передниках, с наборами острых ножей, отсекавших голову одним уверенным ударом. Правосудие вершилось споро и просто, без возможности обжалования и без ненужной жестокости – за исключением измены императору: это страшнейшее из преступлений каралось медленной смертью, а также низведением всех родственников до положения рабов. Малые провинности карались поркой или деревянной колодкой, которую на несколько дней вешали на шею осужденному: все это время человек не мог ни отдохнуть, ни поднести руку к голове, чтобы поесть или почесаться. На площадях и рынках выступали сказители: они, как и нищенствующие монахи, бродили по стране, сохраняя тысячелетнюю традицию устного предания. Жонглеры, акробаты, заклинатели змей, мастера переодевания, странствующие музыканты, люди-змеи, фокусники устраивали представления на улицах, а вокруг них бурлила торговля шелком, чаем, нефритом, специями, золотом, черепаховыми панцирями, фарфором, слоновой костью и драгоценными камнями. Овощи, фрукты и мясо шли нарасхват: капустные кочаны и нежные побеги бамбука продавались возле клеток с кошками, собаками и барсуками, которых мясник по запросу покупателей тут же убивал и свежевал одним движением ножа. Пернатому товару отводились целые переулки: не бывало дома без птиц и клеток – от самых простых до изделий из резного дерева с инкрустациями из серебра и перламутра. В особо отведенных местах торговали разноцветными рыбками: они приносили удачу. Любопытный ко всему Тао Цянь останавливался поглазеть, знакомился с людьми, и потом ему приходилось бежать, чтобы успеть выполнить поручения в той части рынка, где продавали товары для его ремесла. Этот сектор он мог бы найти с закрытыми глазами по стойкому запаху пряностей, трав и кореньев. Высушенные змеи лежали ворохом, как пыльные клубки; жабы, саламандры и причудливые обитатели глубин ожерельями висели на бечевках; сверчки и большие жуки с жесткими блестящими панцирями томились в коробках; обезьяны разных видов дожидались очереди на смерть; лапы медведей и орангутанов, рога антилоп и носорогов, тигриные глаза, акульи плавники и когти таинственных ночных птиц продавались на вес.

Первые кантонские годы прошли для Тао Цяня в учении, работе и услужении старому наставнику, которого он вскоре полюбил как родного деда. Это было счастливое время. Воспоминания о собственной семье стирались, Тао Цянь забыл лица отца, братьев и сестер, но только не лицо матушки – она являлась к нему часто. Вскоре учеба перестала быть обузой и превратилась в страсть. Всякий раз, когда мальчик узнавал что-нибудь новое, он бежал сломя голову к учителю и взахлеб рассказывал о своем открытии.

– Чем больше ты будешь узнавать, тем вернее почувствуешь, сколь мало ты знаешь, – смеялся старец.

Тао Цянь по собственному почину решил овладеть кантонским и мандаринским, потому что оказалось, что диалект его родной деревни крайне скуден. Он стремился впитывать знания своего учителя, и старик шутил, что мальчишка ворует даже его сны, но собственная любовь к знаниям питала его щедрость. Мастер делился с Тао Цянем всем, что тому хотелось выяснить, – и не только по части медицины, но и во всех областях его обширных знаний и утонченной культуры. Учитель был по природе человек добродушный, но при этом строгий и требовал предельного усердия, ибо, как он сам говорил, «времени у меня осталось мало, а все, что я знаю, с собой в могилу я не заберу, поэтому кто-то должен это использовать после моей смерти». При этом старик предупреждал Тао Цяня, что неуемная тяга к знаниям может сковать человека по рукам и ногам, подобно чревоугодию или распутству.

– Мудрец ничего не желает, не судит, не строит планов, разум его открыт, а сердце пребывает в покое, – утверждал наставник.

Когда Тао Цянь ошибался, мастер корил его с такой печалью, что ученик предпочел бы получить взбучку, но этот метод был отвратителен старому чжунъи, который никогда не позволял гневу управлять его поступками. И все-таки были случаи, когда мастер наносил ему ритуальные удары бамбуковой палкой – без злости, исключительно в педагогических целях: так бывало, когда чжунъи безошибочно угадывал, что ученик поддался искушению азартной игры или заплатил женщине. Тао Цянь научился шельмовать со счетами из лавок, чтобы делать ставки в игорных домах, притягательности которых противиться не мог, или чтобы получить кратковременное утешение в борделе, в объятиях одной из своих пациенток, которые предоставляли ему скидку как учащемуся. Хозяин узнавал об этом незамедлительно, потому что, если Тао Цянь проигрывал, он не мог объяснить, куда подевались деньги, а если выигрывал, не мог скрыть своего ликования. А запах женщин впитывался юноше в кожу.

– Снимай рубашку, сынок, мне придется несколько раз тебя взгреть, вдруг ты наконец да и поймешь. Сколько раз я тебе говорил, что страшнейшие из бед для Китая – это игра и проституция? За игрой люди теряют продукт своего труда, а в борделе теряют здоровье и жизнь. С такими пороками тебе никогда не стать хорошим врачом и хорошим поэтом.

В 1839 году, когда Тао Цяню было шестнадцать, между Китаем и Великобританией началась Опиумная война. К этому времени Китай превратился в страну нищих. Крестьяне, покрытые лохмотьями и гнойниками, покидали свои поля и брели в города – толпу оттесняли силой оружия, обрекая на скитание по дорогам Империи, точно свору голодных псов. Шайки разбойников и повстанцев сражались с правительственными войсками в нескончаемой войне, состоящей из взаимных засад. Настало время упадка и грабежа. Ослабевшая имперская армия под командованием продажных офицеров, получавших из Пекина противоречивые указания, не могла оказать сопротивления мощному и дисциплинированному британскому флоту. Поддержкой народа армия тоже не пользовалась: крестьяне устали смотреть, как солдатня вытаптывает их посевы, поджигает деревни и насилует их дочерей. Почти через четыре года сражений Китай был вынужден признать унизительное поражение и выплатить победителям сумму, равную двадцати одному миллиону долларов, уступить Гонконг и предоставить право на устройство «концессий» – кварталов для проживания иностранцев со статусом экстерриториальности. Там у иностранцев была своя полиция, администрация, учреждения и законы, безопасность обеспечивалась собственными войсками; это были настоящие государства на территории Китая, оттуда европейцы контролировали коммерческие операции, в первую очередь торговлю опиумом. В Кантон чужаки войдут только через пять лет, но старый чжунъи, узнав о позорном поражении своего высокочтимого императора и ощутив, как рушится экономика и моральный дух в стране, решил, что продолжать такую жизнь нет причин.

В годы войны душа мастера рвалась на части, он утратил душевное равновесие, к которому стремился в течение долгих лет. Его рассеянность и пренебрежение материальной стороной жизни обострились настолько, что Тао Цянь был вынужден кормить его с рук, если учитель несколько дней проводил без еды. Его финансовые дела запутались, и в дверь начали стучать кредиторы, но мастер их презрительно прогонял, ибо считал, что все денежные вопросы суть постыдная повинность, от которой мудрецы свободны в силу своей природы. В старческом помрачении этих последних лет чжунъи позабыл о своих добрых намерениях усыновить ученика и подыскать ему хорошую супругу; на самом деле разум его помутился настолько, что временами старик в растерянности застывал, глядя на Тао Цяня, не в силах вспомнить его имя и найти для него место в лабиринте лиц и событий, мелькавших в его голове без всякого порядка и сообразности. Но учителю вполне хватало здравомыслия, чтобы распланировать детали своих похорон, ведь для благородного китайца самое важное событие в жизни – это похороны. Мысль положить конец своему отчаянию путем изящной смерти давно уже не покидала мастера, но он дожидался развязки войны с тайной и бессмысленной надеждой увидеть триумф Поднебесной империи. Он не мог выносить высокомерия чужестранцев, он глубоко презирал грубых фаньгуй, белых призраков, которые не моются, пьют молоко и алкоголь, совершенно не понимают элементарных норм хорошего воспитания и неспособны должным образом почтить своих предков. Торговые договоры представлялись старику милостью, дарованной императором этим спесивым варварам, которые, вместо того чтобы склониться в знак благодарности и почтения, требовали все больше и больше. Подписание Нанкинского договора явилось для чжунъи последним ударом. Император и каждый житель Китая, вплоть до самых ничтожных, утратили честь. Как можно восстановить достоинство после подобного оскорбления?