Исабель Альенде – Дочь фортуны (страница 25)

– Да что с тобой, мелюзга? – спросил Джон, вглядываясь в лицо Элизы. – Выглядишь совсем скверно.

– Поела неспелых фруктов, дядюшка, – объяснила Элиза, опираясь на его плечо, чтобы не упасть.

– Я-то знаю, вы заявились в порт не для того, чтобы встречать меня. Что вам надо – так это духов купить, верно? Я вам расскажу, у кого взять самые лучшие, из самого сердца Парижа.

В этот момент проходивший мимо незнакомец случайно задел капитана чемоданом, который нес на плече. Джон Соммерс сердито обернулся, но, узнав толкнувшего, изрыгнул одно из своих веселых ругательств и придержал его за руку.

– Погоди, китаеза, дай я тебя познакомлю с семьей, – добродушно позвал капитан.

Элиза смотрела на незнакомца во все глаза, потому что прежде ей не доводилось видеть вблизи азиата, и вот наконец перед ней человек из Китая, загадочной страны, о которой так много рассказывал дядя Джон. Это был мужчина совершенно непонятного возраста, по китайским меркам скорее высокий, однако рядом с корпулентным английским капитаном он казался ребенком. Походка его не отличалась изяществом, лицо было плоское, тело как у подростка, в раскосых глазах застыла мудрость веков. Его докторская степенность плохо сочеталась с детским смехом, который родился в его груди, когда Соммерс его подозвал. На китайце были штаны до щиколоток, просторная рубаха из грубого полотна, на широком поясе висел большой нож; обут он был в легкие тапочки, на голове красовалась соломенная шляпа самого жалкого вида, на спину свисала длинная коса. Китаец приветствовал их чередой мелких поклонов, не опуская чемодана и никому не глядя в лицо. Мисс Роза и Джереми Соммерс растерялись от фамильярности, с которой их брат обращался с человеком, очевидно, низкого звания, – они не знали, как себя повести и ограничились короткими сухими кивками. К ужасу мисс Розы, Элиза протянула китайцу руку, но тот притворился, что не заметил этого движения.

– Это Тао Цянь, худший повар из всех, что у меня были, зато он умеет лечить почти все болезни, поэтому я до сих пор и не выкинул его за борт, – веселился капитан.

Тао Цянь ответил новой серией поклонов, еще раз рассмеялся без видимой причины и отошел от семьи, пятясь спиной вперед. Элиза задумалась, понимал ли он по-английски. Потихоньку от женщин Джон Соммерс прошептал брату на ухо, что этот китаец может достать опиум самого лучшего качества и порошок из носорожьего рога, помогающий при импотенции, если братец однажды решится покончить со своим унылым целибатом. Элиза, прячась за веером, внимательно выслушала эти подробности.

В тот вечер за чаем капитан раздавал припасенные подарки: английский крем для бритья, набор толедских ножниц и гаванских сигар для старшего брата; гребни из панциря черепахи, и шаль из Манилы для сестры, и, как всегда, украшение в приданое Элизе. В этот раз он привез жемчужное ожерелье; Элиза горячо поблагодарила дядюшку и положила подарок в свою шкатулку к другим драгоценностям. Благодаря упорству мисс Розы и щедрости дяди Джона сундучок с сокровищами продолжал наполняться.

– Обычай собирать приданое – это, по-моему, глупость, особенно когда под рукой нет жениха, – улыбнулся капитан. – Или кто-нибудь уже появился на горизонте?

Девушка бросила полный отчаяния взгляд на няню Фресию, вносившую в столовую поднос с чаем. Капитан ничего не сказал, только удивился, как это Роза до сих пор не заметила перемен в приемной дочери. Судя по всему, от женской интуиции проку немного.

Остаток вечера Соммерсы, затаив дыхание, слушали невероятные рассказы дяди Джона о Калифорнии, хотя он и не бывал в тех краях после чудесного открытия и отзывался о Сан-Франциско как о скопище жалких лачуг, расположенных в прекраснейшем месте на свете. Золотая лихорадка была единственной темой для разговоров в Европе и Соединенных Штатах, известие достигло даже далеких берегов Азии. Корабль Джона был битком набит пассажирами, спешащими в Калифорнию; большинство не имело ни малейшего представления о добыче металла, многие за всю жизнь не видели золота даже во вставном зубе. Не существует удобного и быстрого способа добраться до Калифорнии, плавание длится несколько месяцев, условия самые скверные, рассказывал капитан, а путешествие по суше через Американский континент продлится еще дольше, и сражения с безбрежными просторами и воинственно настроенными индейцами не добавляют шансов выжить. Те, кто выбирает путь морем до Панамы, должны перебраться через перешеек по рекам, кишащим всякими вредными тварями, потом на мулах через сельву, потом, оказавшись на берегу Тихого океана, нужно снова садиться на корабль, идущий на север. На этом пути их поджидают адская жара, москиты, ядовитые гады, холера и желтая лихорадка, а сверх того – еще и неслыханная человеческая жестокость. Путники, которые останутся живы после обрывистых горных троп и болотных топей, на другом берегу попадают в лапы разбойников, которые грабят до нитки, или перекупщиков, которые отбирают последние деньги за доставку в Сан-Франциско на утлых посудинах, куда пассажиров грузят, как скотину.

– А Калифорния – она очень большая? – спросила Элиза, стараясь, чтобы голос не выдал тревогу ее сердца.

– Принеси-ка мне карту, я покажу. Калифорния куда больше, чем Чили.

– А как добираются до золота?

– Говорят, оно там повсюду…

– Но если кто-то, к примеру, захочет разыскать кого-нибудь в Калифорнии…

– Вот это уж точно будет сложновато, – ответил капитан, изучающе глядя на племянницу.

– Дядюшка, ты теперь как раз туда и отправишься?

– Я получил заманчивое предложение и думаю его принять. Группа чилийских пайщиков хочет организовать регулярные грузовые и пассажирские рейсы в Калифорнию. На их пароход нужен капитан.

– Значит, мы будем видеться чаще, Джон! – воскликнула мисс Роза.

– Ты никогда не имел дела с пароходами, – заметил Джереми.

– Это верно, зато я лучше всех знаю море.

В назначенную пятничную ночь Элиза дожидалась, пока весь дом погрузится в тишину, чтобы прокрасться в последний двор, в хижину няни Фресии. Девушка встала с постели и тихонько сошла вниз, одетая только в батистовую ночную рубашку. Элиза не знала, какое средство припасла для нее нянюшка, но понимала, что придется нелегко; она на своем опыте убедилась, что все лекарства неприятны, а снадобья няни Фресии еще и противны. «Не волнуйся, дочка, я столько водки в тебя волью, что, когда ты придешь в себя, о боли и не вспомнишь. И нам уж точно понадобится много тряпок, чтобы кровь остановить», – предупредила индианка. Элиза часто проходила тем же путем через дом в полной темноте, когда встречалась со своим любовником, поэтому ей не требовалась излишняя осторожность, но в ту ночь она шла очень медленно, с остановками, надеясь, что случится землетрясение из тех, что сотрясают земли Чили и разрушают все до основания, и тогда она с чистой совестью может не ходить в домик няни Фресии. Внезапно ее босые ступни заледенели, по спине пробежали мурашки. Элиза не знала, что это было: ночной холод, страх перед предстоящей процедурой или последнее предупреждение совести. Как только девушка заподозрила, что беременна, она начала слышать голос. Это был голос ребенка внутри ее чрева, и он заявлял о своем праве на жизнь – в этом Элиза была уверена. Она старалась не слушать и не думать, она попала в ловушку, скоро ее положение станет заметно, и тогда не будет для нее ни прощения, ни надежды. И понимания ждать не от кого: потерянной чести не вернуть. Ни молитвы, ни свечи няни Фресии беды не поправят; ее возлюбленный не вернется с полдороги, чтобы стремительно жениться, пока беременность не стала очевидной. Теперь уже поздно. Элиза боялась повторить судьбу матери Хоакина: эта женщина отмечена позорным клеймом, изгнана из семьи и жила с незаконнорожденным сыном в бедности и одиночестве; такого позора Элиза не вынесет, уж лучше сразу взять и умереть. А умереть она может в эту самую ночь от руки доброй женщины, которая ее вырастила и любит больше всех на свете.

В ту ночь семья разошлась рано, но капитан и мисс Роза закрылись в комнате для рукоделия и еще долго беседовали. Из каждого путешествия Джон Соммерс привозил сестре книги, а потом увозил с собой загадочные свертки, в которых, как подозревала Элиза, лежали записки мисс Розы. Девушка видела, как приемная мать тщательно оборачивает свои тетрадки – те самые, которые она в свободные вечера заполняла своим бисерным почерком. Из уважения или из странного чувства стыдливости никто в доме о них не упоминал; ни слова не говорили и о ее блеклых акварелях. К ее писательству и живописи относились как к маленьким слабостям: ничего по-настоящему стыдного в этом нет, но и гордиться тоже нечем.

Кулинарные таланты самой Элизы воспринимались Соммерсами с тем же безразличием. Они наслаждались ее блюдами молча и меняли тему, если кто-нибудь из гостей начинал их хвалить, зато ее вымученные фортепианные экзерсисы всегда отмечались незаслуженной овацией, хотя Элиза только и умела, что аккомпанировать чужому пению. Всю жизнь Элиза наблюдала, как ее приемная мать что-то записывает, но никогда не спрашивала, что именно та пишет, и никогда не слышала, чтобы такие вопросы задавал Джереми или Джон. Элизе было любопытно узнать, куда дядя Джон тайком увозит записи Розы, но она сама догадалась, что это один из основополагающих секретов, на которых зиждется равновесие в семье, и проникнуть в него – значит разрушить карточный домик, в котором они живут. Джереми и Роза давно уже спали в своих комнатах, а Джон после ужина, скорее всего, отправился на конную прогулку. Хорошо зная привычки капитана, Элиза могла представить его на пирушке с подругами легкомысленного поведения – из тех, что здоровались с ним на улице, когда рядом не было мисс Розы. Элиза представляла себе, что они вместе пьют и танцуют, но, поскольку о проститутках при ней говорили только шепотом, ей не приходила в голову мысль о более запретных делах. Возможность за деньги или ради веселья заниматься тем, чем они с Хоакином занимались по любви, находилась за пределами ее понимания. По подсчетам Элизы, дядюшка вернется никак не раньше утра – именно поэтому она страшно перепугалась, когда на первом этаже кто-то схватил ее за руку. Элиза почувствовала близкое тепло большого тела, в лицо ей пахнуло крепким алкоголем и табаком, и она сразу же угадала, что это дядя Джон. Элиза пыталась высвободиться, одновременно придумывая, как объяснить, что в такой час она оказалась внизу, в одной ночной рубашке, но капитан решительно протащил ее под руку до библиотеки, освещенной лишь тусклым светом луны. Он усадил племянницу в английское кожаное кресло дяди Джереми, а сам уже искал спички, чтобы зажечь лампу.