Исаак Башевис-Зингер – Враги. История любви (страница 2)
Однажды, 17 мая, в день ее именин, Герман принес двух попугайчиков: желтенького самца и синенькую самочку. Ядвига назвала их Войтушем и Марьяной, в честь любимых отца и сестры. С матерью отношения у нее всегда были натянутые. Когда отец умер, мать снова вышла замуж, а отчим поколачивал падчериц. Из-за него Ядвиге пришлось уйти в услужение к евреям.
Если бы Герман почаще оставался дома или хотя бы всегда приходил ночевать, Ядвига считала бы себя совершенно счастливой. Но он зарабатывал тем, что колесил по стране и продавал книги. Когда он уезжал, Ядвига запирала дверь на цепочку – от грабителей и докучных соседей. Старухи, жившие в том же доме, разговаривали с ней на смеси русского, английского и идиша. Лезли в ее дела, интересовались, откуда она родом, чем занимается ее муж. Герман предупредил: говори им как можно меньше. Научил произносить по-английски: «Простите, мне сейчас некогда».
Пока наливалась ванна, Герман брился. Борода у него росла быстро. Лицо за ночь делалось колючим, как терка. Он стоял перед зеркалом аптечного шкафчика – тщедушный, немного выше среднего роста, на тощей груди кустики волос, будто на диване или кресле с продранной обшивкой. Ел он сколько влезет, но веса не набирал. Из-под кожи выпирали ребра, под ключицами зияли провалы. Кадык двигался вверх-вниз, будто по собственной воле. Вид у Германа был всегда утомленный. Он стоял, а в голове роились фантазии. Нацисты снова пришли к власти и оккупировали Нью-Йорк. Герман прячется от них здесь, в ванной. Ядвига заштукатурила и закрасила дверь, чтобы она сливалась со стеной.
«Где я буду сидеть? Здесь, на унитазе. Спать можно в ванне. Нет, коротковата». Герман рассмотрел кафельный пол, прикидывая, хватит ли места вытянуться во весь рост. Даже если лечь по диагонали, придется подтягивать колени. Ну, здесь хотя бы есть свет и воздух. Окно ванной выходило в небольшой дворик.
Герман начал подсчитывать, сколько еды должна будет ему ежедневно приносить Ядвига, чтобы он выжил: две-три картофелины, ломоть хлеба, кусочек сыра, ложку подсолнечного масла, время от времени витаминную таблетку. Стоить это будет не больше доллара в неделю – максимум полтора. Он запасется книгами, писчей бумагой. По сравнению с сеновалом в Липске просто роскошь. Под рукой он будет держать заряженный револьвер, а может, даже и пулемет. Когда нацисты обнаружат укрытие и придут его арестовывать, он встретит их очередью, а последнюю пулю оставит себе.
Ванна наполнилась почти до краев; вокруг заклубился пар. Герман поспешно завернул оба крана. Грезы в последнее время приобрели навязчивый характер.
Едва он залез в ванну, Ядвига открыла дверь.
– Вот, держи мыло.
– У меня еще остался кусочек.
– Это душистое. Понюхай. Три куска за десять центов.
Ядвига сама понюхала брусок мыла, потом протянула мужу. Ладони у нее остались шершавыми, крестьянскими. В Липске она выполняла мужскую работу. Сеяла, косила, молотила, сажала картошку, даже пилила и колола дрова. Бруклинские соседки постоянно дарили ей всякие лосьоны для смягчения кожи, но руки оставались мозолистыми, как у батрака. Икры у нее были мускулистыми, твердыми как камень. Все остальные части тела – женственными, гладкими. Груди – полными и белыми, бедра – округлыми. Выглядела она моложе своих тридцати трех лет.
С рассвета и до отхода ко сну Ядвига не отдыхала ни секунды. Всегда находила себе дело. Квартира их располагалась неподалеку от океана, но в открытые окна все равно приносило пыль, поэтому Ядвига весь день мыла, скребла, натирала и драила. Герман вспоминал, как его мать когда-то хвалила ее за трудолюбие.
– Давай я тебя намылю, – предложила Ядвига.
На самом деле ему хотелось побыть одному. Он еще не до конца придумал, как будет здесь, в Бруклине, прятаться от нацистов. Например, окно придется замаскировать, чтобы немцы его не заметили. Но как?
Ядвига стала намыливать ему спину, предплечья, ягодицы. Он отвадил ее от желания завести детей, и теперь она держала его за ребенка. Ласкала, играла с ним. Каждый раз, когда он уезжал, она боялась, что он не вернется – заплутает на просторах этой огромной Америки. Каждое его возвращение она воспринимала как чудо. Сегодня Ядвига знала, что он едет в Филадельфию и останется там на ночь – но они хотя бы позавтракают вместе.
Из кухни плыл аромат кофе и испекшегося хлеба. Ядвига научилась делать рогалики с маком, какие когда-то пекли в Цевкуве. Она баловала мужа всевозможными лакомствами, готовила его любимые блюда: клецки, шарики из мацы к борщу, перловку на молоке, кашу с мясной подливой.
Каждое утро его ждали отглаженная рубашка, исподнее, носки. Ядвига стремилась делать для него очень много, ему же требовалось очень мало. В отлучке он проводил больше времени, чем дома. Ее же не покидала жгучая потребность с ним разговаривать.
– Когда поезд уходит? – спросила она.
– Что? В два.
– Ты вчера сказал в три.
– Сразу после двух.
– А где этот город?
– Ты про Филадельфию? В Америке. Где еще ему быть?
– Далеко?
– От Липска далеко, отсюда несколько часов на поезде.
– Откуда ты знаешь, что там захотят купить твои книги?
Герман задумался.
– А я и не знаю. Пытаюсь искать покупателей.
– А чего ты здесь не продаешь? Здесь же куча народу.
– Ты имеешь в виду на Кони-Айленде? Сюда приезжают есть попкорн, а не читать книги.
– Что это за книги?
– Да самые разные: как строить мосты, как похудеть, как управлять государством. Есть книги с песнями, сказками, пьесами, есть биография Гитлера…
Лицо Ядвиги посерьезнело.
– Про эту свинью пишут книги?
– Про всех свиней пишут книги.
– Да уж. – И Ядвига ушла на кухню.
Герман вскоре за ней последовал.
Ядвига открыла дверцу клетки, выпустила попугаев полетать по комнате. Желтенький Войтуш уселся Герману на плечо. Он любил поклевывать хозяину мочку уха и собирать крошки у него с губы или кончика языка. Ядвига удивилась, насколько моложе, свежее и счастливее Герман выглядит, приняв ванну и побрившись.
Она поставила на стол горячие булочки, черный каравай, омлет и кофе со сливками. Старалась кормить мужа как следует, но ел он плохо. Откусил кусок булочки, отложил ее в сторону. Омлет только попробовал. Да, желудок у него сжался в годы войны, но Ядвига помнила, что он всегда ел очень умеренно. Мать его каждый раз с ним препиралась на этот счет, когда он приезжал домой из Варшавы, где учился в университете.
Ядвига озабоченно покачала головой. Герман глотал, не жуя. До двух еще оставалась куча времени, но он все время поглядывал на часы. Сидел на кончике стула, будто готовый вскочить в любой момент. Взгляд был устремлен куда-то за стену.
Потом он вдруг встряхнулся и сказал:
– Ужинать я сегодня буду в Филадельфии.
– С кем? Один?
Он заговорил с Ядвигой на идише:
– Один. То есть это ты так думаешь. Я буду ужинать с царицей Савской! Я такой же книгопродавец, как ты – жена папы римского. Этот прощелыга-рабби, на которого я работаю… но не будь его, мы бы с тобой подыхали с голоду. А эта женщина из Бронкса – вообще настоящий сфинкс. Сам удивляюсь, как вы трое до сих пор не свели меня с ума. Пиф-паф!
– Говори, чтобы я понимала!
– А что ты хочешь понять? «Во многой мудрости много печали», – рек Екклесиаст. Истина еще всплывет – не сейчас, так в будущей жизни, при условии, что от наших чахленьких душ хоть что-то останется. Если нет, придется обойтись без истины…
– Еще кофе?
– Да, еще кофе.
– Что там в газете пишут?
– Пишут, что мир заключили, но это ненадолго. Скоро эти буйволы опять полезут на рожон. Им никогда не надоедает.
– Где полезут?
– В Корее, в Китае… повсюду.
– По радио говорят, что Гитлер жив.
– Даже если один Гитлер помер, еще миллион метит на его место.
Ядвига помолчала. Оперлась на метлу. Потом сказала:
– Соседка – которая с седыми волосами и живет на первом этаже – говорит, что я могу зарабатывать двадцать пять долларов в неделю на фабрике.
– Хочешь пойти работать?
– Мне скучно одной дома. Но все фабрики очень далеко. Были б поближе, пошла бы.
– В Нью-Йорке все далеко. Любо ездишь подземкой, либо сидишь, как пришитая.
– Я английского не знаю.
– Можешь пойти на курсы. Если хочешь, я тебя запишу.
– Та старуха сказала – кто не знает алфавит, не берут.
– Я тебя научу.
– Когда? Тебя вечно дома нет.