Исаак Башевис-Зингер – Враги. История любви (страница 1)
Исаак Башевис Зингер
Враги. История любви
Оформление обложки Татьяны Гамзиной-Бахтий
Isaak Bashevis Singer
ENEMIES, A LOVE STORY
Copyright © Isaac Bashevis Singer, 1966
All rights reserved
© А. В. Глебовская, перевод, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026
Издательство Азбука®
Примечание автора
Хотя я и был лишен привилегии пережить гитлеровский холокост, я много лет общался в Нью-Йорке с теми, на чью долю выпало это испытание. Посему спешу сообщить, что роман этот – никакая не история типичного беженца, его жизни и переживаний. В этой книге, как и почти во всех моих художественных произведениях, представлен исключительный случай, где уникальны и персонажи, и ход событий. Ее герои – не только жертвы нацизма, но и жертвы собственных характеров и судеб. Если они и встраиваются в общую картину, то лишь потому, что любое исключение подтверждает правило. Строго говоря, в литературе исключение и есть правило.
Впервые этот роман был опубликован в 1966 году на идише в еврейской ежедневной газете «Вперед».
Часть первая
Глава первая
Герман Бродер перевернулся с боку на бок и открыл один глаз. Все еще не до конца проснувшись, он пытался сообразить, где он – в Америке, в Цевкуве или в немецком лагере. На миг даже показалось, что он прячется на сеновале в Липске. Порой все эти места сливались в его сознании воедино. Он знал, что находится в Бруклине, но слышал крики нацистов. Они тыкали в сено штыками, а он лишь зарывался глубже. Клинок штыка коснулся его головы.
Чтобы полностью проснуться, нужно было совершить над собой усилие. «Довольно!» – сказал Герман самому себе и сел в постели. Стояло позднее утро. Ядвига уже давно оделась. Он увидел собственное отражение в зеркале напротив кровати – осунувшееся лицо, немногочисленные сохранившиеся прядки, когда-то рыжие, теперь желтоватые с проседью. Голубые глаза – взгляд одновременно и проницательный, и мягкий, кустистые брови, узкий нос, впалые щеки, тонкие губы.
Герман всегда просыпался встрепанным и расхристанным, как будто всю ночь с кем-то боролся. В то утро, помимо прочего, он обнаружил на лбу темный синяк. Дотронулся до него. «Что это?» – спросил он себя. Может, след от того приснившегося штыка? Мысль эта вызвала улыбку. Скорее всего, он ударился об угол двери шкафа, когда ходил ночью в уборную.
– Ядвига! – окликнул он сонно.
Ядвига возникла в дверном проеме. Розовощекая полячка с курносым носом и светлыми глазами; льняного цвета волосы собраны сзади в узел и сколоты одной шпилькой. У нее были высокие скулы и полная нижняя губа. В одной руке она держала метлу, в другой леечку. На ней было платье с узором из красных и зеленых квадратов – для этой страны необычным, на ногах поношенные домашние туфли.
После войны Ядвига год провела вместе с Германом в немецком лагере, в Америке прожила уже три года, но сохранила неискушенность и застенчивость польской деревенской девушки. Косметикой не пользовалась. По-английски выучила лишь несколько слов. Герману даже казалось, что на ее теле сохранились запахи Липска – в постели от нее пахло ромашкой. Из кухни тянуло вареной свеклой, молодой картошкой, укропом и чем-то еще – земляным и летним; чем именно, Герман сообразить не мог, но этот аромат воскрешал воспоминания о Липске.
Ядвига посмотрела на него с добродушным упреком и покачала головой.
– Как ты заспался, – сказала она. – Я белье перестирала, по магазинам сходила. Сама позавтракала, но могу позавтракать и еще раз.
Ядвига говорила на деревенском польском. Герман отвечал ей по-польски, а иногда на идише, которого она не понимала; в речь свою он специально вставлял цитаты из Торы на священном языке, а иногда, под настроение, фразы из Талмуда. Она неизменно его слушала.
– Который час, шикса?[1] – спросил он.
– Почти десять.
– Ладно, буду одеваться.
– Чаю выпьешь?
– Нет, не надо.
– Босиком не ходи. Сейчас туфли принесу. Я их начистила.
– Опять начистила? Кто чистит домашние туфли?
– Они ж пересохли.
Герман передернул плечами:
– И чем ты их чистила? Дегтем? Как липской крестьянкой была, так и осталась.
Ядвига подошла к одежному шкафу, вытащила его халат и домашние туфли.
Она была его женой, соседи называли ее миссис Бродер, но с мужем она по-прежнему вела себя так же, как в былые времена в Цевкуве, когда находилась в услужении у его отца реб Шмуэля-Лейба Бродера. Вся семья Германа сгинула в холокосте. Сам он уцелел, потому что Ядвига спрятала его на сеновале в своем родном Липске. О тайнике не знала даже ее собственная мать. В 1945-м, после освобождения, Герман услышал от очевидца, что его жену Тамару расстреляли, а детей у нее забрали и уничтожили. Они с Ядвигой отправились в Германию, в лагерь для перемещенных лиц, а позднее, получив американскую визу, он вступил с ней в гражданский светский брак. Ядвига готова была принять еврейскую веру, но он не считал нужным обременять ее религией, обряды которой и сам давно не соблюдал.
Медленный, полный опасностей путь в Германию, путешествие по морю в Галифакс, поездка на автобусе в Нью-Йорк так ошарашили Ядвигу, что она до сих пор боялась одна ездить в метро. От дома, где жила, она никогда не удалялась дальше чем на несколько кварталов. Да у нее и не было в том нужды. На Мермейд-авеню продавали все необходимое – хлеб, фрукты, зелень, кошерное мясо (свинины Герман не ел); иногда Ядвига приобретала платье или пару обуви.
В те дни, когда Герман оставался дома, они с Ядвигой иногда шли вместе погулять по набережной. Он постоянно ей напоминал, что нет нужды так за него цепляться, никуда он от нее не убежит, – но Ядвига крепко держала его за локоть. Ее оглушали шум и гам, перед глазами все тряслось и вибрировало. Соседи приглашали ее съездить с ними на пляж, но после перехода через океан Ядвига страшно его боялась. От одного вида плещущих волн ее начинало мутить.
Иногда Герман возил Ядвигу в кафетерий на Брайтон-Бич, но она никак не могла привыкнуть к поездам, которые с оглушительным ревом мчались по линии L, к визгу автомобилей, снующих туда-сюда, к толпам людей на улицах. Герман купил ей медальон, в котором лежал клочок бумаги, а на нем были написаны ее имя и адрес на случай, если она потеряется, но и это Ядвигу не утешало: она не верила ни во что письменное.
Перемены в жизни Ядвиги представлялись высшей справедливостью. До того Герман полностью зависел от нее на протяжении трех лет. Она приносила ему на сеновал еду и воду, выносила помои. Если ее сестра Марьяна собиралась слазать за сеном, Ядвига первой карабкалась по лестнице и приказывала Герману зарыться поглубже – в нору, которую он себе там обустроил. Летом, когда заготавливали свежее сено, Ядвига прятала Германа в погребе. Она подвергала опасности мать и сестру: если бы нацисты узнали, что у них в сарае скрывается еврей, расстреляли бы всех трех женщин, а возможно, сожгли бы и всю деревню.
Теперь Ядвига проживала на одном из верхних этажей многоквартирного дома в Бруклине. У нее имелись две роскошные комнаты, прихожая, ванная, кухня с холодильником, газовой плитой, электричество и даже телефон, по которому Герман ей звонил, когда уезжал по делам – продавать книги. Ему случалось оказаться очень далеко, но голос его оставался с ней рядом. Иногда, в хорошем настроении, он пел по телефону ее любимую песенку:
Песенка оставалась лишь песенкой: Герман следил, чтобы Ядвига не забеременела. В мире, где детей отбирают у матери и расстреливают, нет у человека права заводить новых. Что касается Ядвиги, квартира, куда ее поселил Герман, заменяла ей детей. Она напоминала ей заколдованный дворец из сказок, которые рассказывали деревенские старухи, когда пряли лен или щипали пух на подушки. Нажала кнопку на стене – стало светло. Из кранов течет горячая и холодная вода. Повернула ручку – вспыхнул огонь, на котором можно готовить. Есть ванна, купайся хоть каждый день, и никаких тебе блох и вшей. А радио! Утром и вечером Герман настраивал его на станцию, вещавшую по-польски, и комнату наполняли польские песни, польки, мазурки, по воскресеньям священник читал проповедь, можно было послушать новости из Польши, оказавшейся в руках у большевиков.
Ядвига грамоты не знала, Герман составлял за нее письма матери и сестре. Когда приходил ответ, написанный рукой деревенского учителя, Герман читал его жене. Иногда Марьяна вкладывала в конверт зернышко, сучок яблони с листиком или цветочек – привет из Липска в недостижимую Америку.
Да, в этой далекой стране Герман был Ядвиге мужем, братом, отцом, Богом. Она полюбила Германа, еще когда служила у его отца в доме. Живя с ним на чужбине, она поняла, что совершенно правильно оценивала его ум и деловую хватку. Он чего только не умел – ездить на поездах и автобусах, читать книги и газеты, зарабатывать деньги. Если ей что-то требовалось в хозяйстве, достаточно было ему сказать – и он сразу все приносил сам или присылал с курьером. Ядвига, как он ее научил, подписывала свое имя тремя кружочками.