Ирвин Уэлш – Резолюция (страница 7)

– Ее бойфренда, вероятно, придется немного поуламывать. Хорошо, что мне нравятся мужики в возрасте!

У Леннокса перехватывает дыхание.

– А кто он?

– Тот мужик, с которым я разговаривала. Мэт. Бизнесмен, про которого ты спрашивал, Мэтью Кардингуорт.

Эти слова доносятся до Рэя Леннокса как-то приглушенно, как будто он находится под водой.

– Рэй? Эй, Рэй! – Голос Кармел доносится как будто издалека, но настойчиво, становясь все громче.

– Чего?..

– Я говорю, мне с ними тогда связаться? Можно договориться на завтра или воскресенье.

Леннокс медленно выдыхает и смотрит на нее.

– Я в эти выходные не могу, надо ехать на ту вечеринку, проводы в Эдинбурге.

Она смотрит на него озадаченно.

– Ты же вроде не хотел ехать.

– Знаю, так и есть, но я так долго работал вместе с этим парнем в отделе тяжких. Мне надо будет успеть на вечерний рейс. Как-то неудобно отказываться.

– Ну да, конечно, – говорит Кармел. – Когда вернешься, что-нибудь организуем. Анджеле надо будет время, чтобы подготовить Мэта!

Леннокс не знает, что сказать. Он и на следующий день чувствует себя ошеломленным и растерянным, даже не обращая внимания на огромный счет, который ему приходится заплатить за вино и коктейли в "Айви", где Джордж решил себе ни в чем не отказывать. После обеда он с облегчением покидает Брайтон, чтобы улететь в Эдинбург.

Скромный выход на пенсию

Иногда смерть старого заклятого врага может потрясти вас сильнее, чем кончина дорогого друга. Особенно это касается полицейских и преступников, жизнь которых определяется враждой, а не любовью.

Эта мысль еще больше подавляет и без того потрясенного Леннокса, и он чувствует, как в голове у него разливается алкогольный дурман, во рту пересыхает, а живот схватывает, пока ревут реактивные двигатели и самолет набирает высоту, прижимая его к сиденью. Грусть и сожаление пронзают его до глубины души. В таком настроении он отправляется поздним субботним рейсом в Эдинбург на вечеринку по случаю выхода на пенсию сержанта уголовной полиции Дугласа Гиллмана. Когда раздается сигнал, что можно отстегнуть ремни, и он видит приближающуюся стюардессу, он думает о своем нынешнем психотерапевте, невозмутимой Элейн Родман. Вспоминает, когда в последний раз с ней виделся.

Если ты сможешь спокойно находиться рядом с Гиллманом, это может снизить твою чувствительность перед встречей с Кардингуортом. Но участвовать в чертовой оргии с ЧУДОВИЩЕМ, раздеваться... да пошло оно... так можно и сорваться…

При этой мысли он громко и безумно хохочет, дергая плечами. Сам осознает это только тогда, когда стюардесса трясет его за плечо.

– Сэр, с вами все в порядке?

– Да, извините, я тут немного увлекся, – он натянуто улыбается ей, кивая взволнованным пассажирам, сидящим неподалеку. К его удивлению, на откидном столике стоит миниатюрная пластиковая бутылка красного вина со стаканчиком. После выпивки за обедом с Джорджем у него и так шумит в голове, и он не помнит, как заказывал вино, но расплачивается кредитной карточкой, открывает его, наливает в стаканчик и подносит ко рту. Он делает один-единственный глоток, уже понимая, что это еще больше ослабит его и снова разворошит вроде бы притихшее осиное гнездо мыслей в голове. Опускает вино обратно на столик и решает не продолжать, заказывая вместо него кофе.

Едва сойдя с трапа самолета и остановившись в дьюти-фри, чтобы сделать одну покупку, которую он убирает в сумку, Леннокс чувствует, как родной город шепчет ему о своей равнодушной, горькой покорности. Это место, настоящее сборище трусов, с его угрюмыми обитателями, съежившимися от холода и ветра, сразу начинает подпитывать его собственную нерешительность и замешательство. Трамвай, который не спеша везет его в город, будто подчеркивает неспособность Эдинбурга принять свое предназначение европейской столицы. Жители города жалели даже те крохи своих собственных денег, которые им неохотно разрешал тратить умирающий имперский режим на юге. Однако они не протестовали, пока миллионы фунтов заплаченных ими налогов тратились на инфраструктурные проекты, такие как высокоскоростная железная дорога через всю Британию и туннель между Эссексом и Кентом, от которого им не было никакой пользы. А теперь, против их политической воли, их вернули из мультикультурного, передового сообщества свободной торговли, включающего двадцать восемь стран, в реакционное провинциальное захолустье. Леннокс выходит из машины на площади Сент-Эндрюз, чувствуя, как сырой туман проникает в легкие.

Живот у него бурлит, а едкий кофе жжет желудок. Блин, полезнее было бы вина выпить. Пока он идет по мостам родного города, со спортивной сумкой, перекинутой через плечо, Леннокс, несмотря на старое толстое пальто и новую шапку, шарф и перчатки, чувствует, как возвращаются детские респираторные заболевания, которые, как казалось, давно прошли. Тот кашель, который появился сразу после случая в туннеле, как говорили, был психосоматическим. Его голос перешел в этот свистящий хрип, когда попытался заговорить с матерью, к которой на кухне присоединился "дядя" Джок Эллардайс. Он всегда возвращался в моменты сильного стресса. И вот Леннокс снова чувствует его приближение. Гул толпы, близкой, но все еще невидимой. Обрывки праздничной музыки болезненно отдаются в ушах. Затем на него обрушивается ураганный ветер, словно удар кувалдой, и он задыхается, обещая себе никогда больше не жаловаться на зиму на южном побережье.

Ссутулившись, он бредет по узким готическим переулкам Старого города. Ступая по булыжной мостовой, он слышит, как в одном из извилистых переулков кто-то высоким, странным голосом напевает детскую страшилку о призраках погибших ребятишек. Наконец, он добирается до Королевской мили, где от шума уличного движения и голосов гуляк ему становится полегче. Леннокс направляется к месту назначения – бару, который офицеры отдела тяжких обычно называют "Ремонтной мастерской". Входя в скромный паб, набитый копами, он ожидал враждебного приема и даже почувствовал бы себя обиженным, если бы оказалось иначе. Однако реакции долго ждать не пришлось. Дуги Гиллман почти сразу бросается к нему. Ставший еще более приземистым и поседевший, он, тем не менее, сохранил фирменную стрижку ежиком, а запавшие глаза все так же горят недобрым блеском.

– Малыш Ленни! Говорят, ты там обслуживаешь английских пенсионеров!

– И я тебя люблю, Дуглас, – отвечает Леннокс, не моргнув и глазом. "Не совсем так", думает он, прежде чем признаться самому себе: "хотя в целом он прав". А лучший способ обезоружить Гиллмана – это с ним соглашаться. – Ты, прав, примерно так и есть.

– Ага, верно, – Гиллман выпрямляется и даже кажется немного выше. Это не так и просто: его шея превратилась в набухший мешок и стала еще более скрюченной, чем помнит Леннокс. Родинка у него на подбородке стала темнее и больше. Леннокс не может не заметить эти огромные сильные руки, которые свисают у него по бокам, как пистолеты у стрелка на Диком Западе. Они все еще остаются грозным оружием, способным причинять боль. – Так значит, карьера удалась?

– Ага, все круто. Разве не видно, какой я счастливый? – Леннокс слышит, как в его голос возвращаются старые ехидные нотки, которые, как он думал, остались за Валом Адриана. – Чем сам думаешь на пенсии заняться? Гольф? Домик на южном море?

В сверкающих глазах Гиллмана мелькает нерешительность. Несмотря на то, что Гиллман всегда проклинал профессию полицейского, у него никогда не было никакого плана "Б". Кроме этой работы, у него ничего нет. Он сразу пойдет ко дну. Эта мысль сначала вызывает у Леннокса злорадное удовольствие, но затем его поражает то, насколько сильно это чувство.

Еще один бывший коллега по отделу тяжких, Элли Нотман, незаметно подходит к ним, когда Гиллман отвечает:

– Хрен знает. Буду фигней страдать, и то если захочу!

Это неубедительная и жалкая бравада; Леннокс знает, что задел его за живое, но решает не продолжать. Он теперь на гражданке, и Гиллман скоро окажется там же, поэтому привычные перепалки прежних времен теряют свою привлекательность. Он обнимается с Нотманом, который тоже кажется более коренастым, чем год назад. Взгляд у него по-прежнему мутный, а на стриженых черных волосах по бокам ровно пробиваются седые полосы, словно нашивки за выслугу лет.

– Элли!

– Рэйми! Рад тебя видеть, приятель, – с пьяным дружелюбием восклицает Нотман.

– Снимите, что ли, номер, голубки, – ухмыляется Гиллман, издевательски хохотнув от своей же удачной остроты.

Вечер продолжается в таком же ключе. Отказавшийся от регулярных возлияний Леннокс растягивает одну единственную бутылку пива, с презрением бывшего алкоголика глядя на своих старых друзей, предающихся привычному пороку. Но вскоре обстановка становится невыносимой: появляются телефоны, на которые все снимают пьяного Гиллмана, резвящегося со стриптизершей. Негласный этикет копов требует, чтобы такие снимки не выставлялись в "Facebook" и "Instagram", но между коллегами они получат широкое распространение. Все это напоминает Ленноксу ту злосчастную поездку в Таиланд, которую он возненавидел с самого начала.

Вид жирных, пьяных белых мужиков, которые гордо прогуливались с молоденькими азиатками, вызывал у него почти физическую тошноту. Что еще хуже, на лицах некоторых его коллег – часто тех, которых он уважал, – читалось отвратительное одобрение. Какие-то австралийцы посоветовали шотландским копам посетить скандально известную улицу Даймонд. А там...