Ирвин Уэлш – Резолюция (страница 40)

Ты сам разве не такой же?

Но он бы все равно обратился в суд, хотя без друга это было бы бессмысленно.

– Ты действительно считаешь, что этого достаточно, Лес? Какой-то богатый ублюдок, которому за шестьдесят, будет волноваться, что у него что-то с лицом не так? – Он думает об Анджеле. – Ты думаешь, он телок снимает за красивые глаза? Более того, какой-нибудь пластический хирург с Харли-стрит превратит это просто в крутой дуэльный шрам. А он, блин, будет везде трындеть, какой он жесткий!

Полузакрыв глаза и глубоко вздыхая, Лес указывает на дверь.

– Просто вали на фиг отсюда, Рэйми.

Леннокс кивает, пытается подняться, но его обжигает острая, режущая боль, исходящая откуда-то из глубины тела. Он морщится.

– Похоже, тебе придется мне придать ускорение, приятель.

Впервые осознав, как плохо его другу, Лес вскакивает.

– Что с тобой, кореш? – спрашивает он, протягивая сильную, покрытую татуировками руку.

Рэй Леннокс берет ее и медленно поднимается на ноги.

– Несчастный случай на работе.

– Черт, Рэйми... ты как вообще?

– Потихоньку, – Он направляется к двери. Проходя мимо Кэти, Леннокс замечает в ее глазах сочувствие, и это придает ему смелости. Он резко оборачивается к Лесу:

– Еще кое-что. Который из тех трех он был? Насильник? Или он помогал?

Лес пристально смотрит на него, и в его глазах вспыхивает страх, которого Леннокс не видел со времен туннеля. Видеть это так ужасно, что ему хочется закрыть глаза. Потом Леса охватывает смятение, которое он тщетно пытается скрыть. Лицо у него багровеет, а на глаза наворачиваются слезы. Угрожающе сжав кулаки и стиснув зубы, он резко поворачивается спиной к Ленноксу.

Леннокс чувствует, как Кэти тянет его за руку.

– Просто уйди, – просит она.

Он выходит на улицу, спускается по утоптанной тропинке, освещенной яркой луной, и по унылой улице идет в к главной дороге, ни разу не оглянувшись. Вместо того, чтобы отправиться к Джеки, он вызывает такси. Водитель завязывает беседу о результатах "Хибс" и "Хартс" за прошлую неделю, пытаясь ненавязчиво выяснить, кого поддерживает его пассажир, чтобы ненароком не лишиться чаевых. Леннокс что-то односложно бормочет в ответ, слишком расстроенный и рассеянный, чтобы участвовать в этой игре, которая ему обычно нравится. Он выходит в переулке на юге города и направляется в "Ремонтную мастерскую", где, как он думает, можно будет найти Нотмана. Заходя внутрь, Леннокс почти надеется, что ошибается, но это не так: он сразу же видит своего бывшего коллегу, который у барной стойки изучает спортивные страницы "Вечерних новостей".

– Здорово, Нотти.

– Рэйми... – Нотман смущенно моргает.

– Что за дела? Трубку не берешь. Что-то случилось? – Это риторический вопрос: выглядит Нотман хреново, хуже, чем в прошлый раз, а это не так и просто.

Леннокс подозревает, что и сам выглядит не лучше, но понимает, что его друг слишком бухой, чтобы это заметить.

– Послушай, Рэйми, – стонет Элли Нотман, глядя на него мутными глазами. – Я чувствую себя полным придурком, но ничем не могу тебе помочь, приятель.

– Ясно... – Леннокс кивает, не сводя с него глаз. Он впервые замечает поры на лице Нотмана, из которых сочится токсичный пот, выдающий виноватого.

Под его пристальным взглядом Нотман неловко переминается с ноги на ногу, опираясь на стойку и пытаясь выпрямиться.

– Теперь ведь все не так, как когда ты был с нами, – жалобно начинает оправдываться он. – Драммонд нас заставляет указывать номера конкретных дел, чтобы зайти в реестр преступников на сексуальной почве. Типа, она так мониторит, сколько мы часов потратили на каждое дело, – Его старый друг почти умоляет. – Если я ищу какую-то левую информацию по текущему делу, не очень-то это выглядит. И учет рабочего времени у меня тогда ни к черту, типа, я какой-то бесполезный придурок. Все изменилось, Рэйми.

Леннокс чувствует, как жестокое разочарование пронзает его изнутри, как эта боль в паху. Но все, что он может, – это изображать невозмутимость Джеймса Бонда, как делают многие мужики, пытаясь скрыть свои эмоции.

– У такого эффективного офицера полиции, как ты, Нотман, должно быть достаточно свободного времени, чтобы разобраться со всеми делами!

– У меня уже второй выговор в приказе, Рэйми, – отказывается подыгрывать ему Нотман, печально качая головой. – Все эти пьянки-гулянки, – Он поднимает стакан с пивом, обвиняюще глядя на него. – Они говорят, что переведут меня в ДПС, к этим придуркам в форме! Единственная причина, по которой я все еще в отделе тяжких, – это приостановка набора персонала и нехватка опытных детективов... Работе в полиции настал конец, Рэйми.

– Ладно, Элли, намек понял, – удрученно вздыхает Леннокс. На мгновение он задумывается о том, чтобы в память о добрых старых временах обратиться к Драммонд, но она и так всегда действовала строго по процедурам. Получив повышение, она стала только еще большей бюрократкой. Ему просто не к кому больше обратиться.

– Прости, Рэйми, – убитый голос Нотмана говорит Ленноксу о том, что его бывший подопечный в полной заднице. Ему кажется, что он смотрит на себя несколько лет назад, а потом в голову приходит еще более пугающая мысль: может быть, это будущая или даже настоящая его версия. Леннокс понимает, что эта схватка с Кардингуортом, скорее всего, приведет его к гибели, а не к спасению. Он видит в зеркале паба свою ссутулившуюся фигуру со сгорбленными плечами, сменившую былую, уверенную в себе манеру держаться.

Ты на глазах разваливаешься. Это не дело, а ты не полицейский. Что ты, нафиг, творишь? Клоун тупорылый.

Что?

По телевизору, висящему над баром, какой-то хренов политтехнолог высокомерно объявляет: "Правда – это то, что мы называем правдой".

Что?

По мере того как его лихорадочный разум обдумывает, какие еще есть способы ухудшить ситуацию, в баре материализуется Дуги Гиллман. Он входит с женщиной моложе себя, которая до боли кого-то напоминает и выглядит бледной и измученной. Они садятся за угловой столик. Леннокс кивает, и ответом ему служит испепеляющий взгляд, за которым следует короткий наклон этой квадратной головы. На этот раз Гиллман ничего не говорит, занятый беседой со своей спутницей.

– А он почему еще здесь? – спрашивает Леннокс Нотмана.

– Ему еще пару недель осталось отработать.

Леннокс смотрит на Гиллмана, более напряженного, чем когда-либо, буквально на грани припадка. Жилы у него на шее вздуваются, пока он разговаривает с той женщиной. Хотя отражение его самого и Элли Нотмана в зеркале бара свидетельствует о том, что они тоже не в лучшей форме.

Кто вообще может стать копом? И можно ли перестать им быть?

Рэй Леннокс оставляет своего бывшего подопечного в отделе в тяжких преступлений беседовать с его наполовину полным – или пустым – стаканом пива. Медленно ковыляя прочь, он снова кивает Дуги Гиллману. Но этот коп-ветеран, увлеченный разговором, не замечает, либо делает вид, что не замечает его.

Когда он идет по полной призраков из прошлого Королевской миле, звонит телефон.

– Теперь уже поздно и ничего нельзя исправить, Рэй, как ты, наверное, понял. Ты разбудил зверя, которого мне остановить не под силу.

И Мэтью Кардингуорт отключается, прежде чем он успевает ответить.

Леннокс тут же перезванивает, но телефон уже отключен. Страх медленно заползает ему в душу. Ленноксу кажется, что у Кардингуорта голос еще одного мертвеца.

Приехав к Джеки, он крадется к комнате матери. Через открытую дверь он видит Аврил в розовой ночной рубашке, сидящую на кровати. Рассеянно глядя куда-то в пространство, она ровными движениями расчесывает свои длинные серебристые волосы. У нее есть кое-что, принадлежащее ему, и он хочет получить это обратно. Леннокс поднимает руку, чтобы постучать в дверь, но не может. Не может заставить себя спросить, не в силах вынести того неизбежного разговора, который может произойти.

Он поворачивается и уходит в комнату для гостей, где падает в кровать.

Ибо нет ничего ни хорошего, ни плохого

Ранним утром в четверг на рейсе из Гэтвика Рэй Леннокс, вжавшийся в маленькое сиденье, потеет в пальто, которое он даже не пытается снять, так все болит. Он сидит на среднем месте, с тучным священником с одной стороны и худой, как палка, девушкой-готом с другой. Этот падре будто какой-то сводник, пытающийся подтолкнуть их друг к другу, и Ленноксу приходится, как бы извиняясь, приподнять бровь, глядя на девушку во всем черном. "Паписты хреновы", мстительно думает он, прежде чем горько, издевательски усмехнуться над этим причудливым безумием фанатичного шотландского сектантства, над тем, как оно без особых усилий вытесняет любые другие виды шовинизма, распространенные в этой стране.

Эта камера из пластика, плексигласа и ткани, в которую он заключен, заставляет его чувствовать себя еще более животным, чем когда-либо. Когда он пытается пошевелить своими изуродованными нижними конечностями, брезентовая сумка у него в ногах под передним сиденьем словно бы ухмыляется, говоря "сиди, блин, смирно". Дрожащими руками он распрямляет новенькие хрустящие двадцатки, только что снятые в банкомате, и заказывает две бутылочки красного вина, чтобы запить сухие таблетки обезболивающего, от которых у него болит живот.

Рядом с ним толстый священник, уткнувшись подбородком в грудь, уже храпит. Этот звук, напоминающий отрываемую мягкую липучку, оказывается странно приятным и убаюкивающим, синхронизируясь с его собственным поверхностным дыханием и пульсирующей болью в теле. Он впадает в долгожданную дремоту и всю оставшуюся часть путешествия сидит неподвижно.