Ирина Ячменникова – Бессветные 3 (страница 7)

— К-куда? — запинаясь спросил Мэтиса. — Зачем?

— Затем, что иначе я прикончу тебя прямо здесь и сейчас! — огрызнулся демон.

Его слипшиеся волосы свисали сосульками, подчёркивая острые линии лица. Весь в запёкшейся крови, с безумным блеском в глазах, он не вызывал ничего, кроме ужаса.

— Я не вернусь в тот подвал, — покачал головой Мэтис.

— Я не убью тебя, — сквозь зубы пообещал убийца, — по крайней мере, не сегодня.

— П-правда? — В сознании медиума мелькнула слабая надежда, такая крошечная, что тут же угасла.

— Правда, — подтвердил демон и сразу добавил: — Если заткнёшься и будешь делать, что я скажу.

Мэтис попытался встать, но его ноги дрожали, в тело не слушалось. Убийца ждал, нависая над ним, а потом неожиданно протянул руку. Прикасаться к ней Мэтису не хотелось, но страх оказался сильнее. Схватившись за чужую ладонь, он поднялся и отступил на шаг, а затем, пошатываясь, заковылял за демоном.

Одна лишь мысль помогала ему цепляться за жизнь: его обещали не убивать. Сегодня.

Интерлюдия 8. «4»

Его держали в комнате без окон, а значит, без неба, дневного света и дуновения ветра. Здесь Он обитал в одиночестве. Любой человек нуждался в воздухе и в другом человеке, но только не Он. Ему нельзя было покидать комнату. Он никогда не нарушал это правило: знал, что оно продлевает ему жизнь и спасает от боли. Тихий и послушный, Он наслаждался покоем и ждал конца, пусть и надеялся, что это случится не скоро.

Иногда в это затхлое помещение врывались сквозняки вместе с медсестрой, приносившей еду и новые карандаши. Тех редких визитов хватало, чтобы почувствовать себя больным и беспомощным. Он лежал в постели и смотрел в одну точку, пока не возвращалась ясность ума. Под серой пижамой томилось тело, жаждавшее движения, и душа, рвавшаяся к занятиям и просторам. Однажды рождённая жизнь тянулась к свету, но Он тянулся лишь к тарелке, а затем — к листам бумаги, которых вечно не хватало. Приходилось использовать каждый сантиметр с обеих сторон, изрисовывая карандашами. Их тоже было мало, не больше десятка, и всего пяти цветов: красный, зелёный, коричневый, оранжевый и жёлтый. Раньше был ещё синий, но он медленно таял, пока в один день не исчез. Просить ещё Он не пытался, боясь получить отказ. С ним не разговаривали. Даже эти крохи внешнего мира он получал лишь по случайной прихоти.

Он знал, что в мире больше красок и оттенков, что всё не заканчивается стенами комнаты, но там Он переставал существовать, возвращаясь к себе лишь здесь — в четырёх стенах, в полной изоляции. Подобная жизнь была лишена радости, но перемены могли лишить даже такого малого богатства. Пока у него оставались мысли и карандаши, теплилось робкое представление о себе. Осознание, что Он есть, хоть и не понимает, зачем.

Никто не мог объяснить, чем именно Он болен, да Он и не спрашивал. Ответы приходили сами — не в словах, а в приступах: то жалость, то раздражение, то безразличие. Эти ощущения вгрызались в виски, бросая то в жар, то в озноб. Такими были симптомы. Так проявлялась его болезнь — безымянная, о которой вслух не говорили. Его держали на таблетках, чтобы Он оставался тихим и послушным, собираясь выгодно продать, как «материал» высшего сорта, редкий экземпляр. Потому-то у него не было имени, и с ним не разговаривали. Медсестра избегала смотреть ему в глаза: она знала, что у него нет будущего. Не хотела привязываться. Не собиралась давать ему ложную надежду.

Он что-то чувствовал по этому поводу, но не мог облечь мысли в форму. Казалось, Он смирился, но в его покорности таились горечь и страх неизвестности.

И вот однажды, проснувшись от глубокого сна, Он открыл глаза и увидел другую комнату — тоже без неба и ветра, с крошечным продолговатым окошком под потолком. Всё те же кровать, простыня да связка ремней на тумбе, но не было ни листов бумаги, ни карандашей.

Он был один, но чувствовал себя дурно. Голова кружилась, вокруг витал запах стерильной чистоты, смешанный с чем-то химическим. В двери имелось ещё одно окошко — смотровое: стекло, переплетённое тонкой сеткой. Он поднялся, пошатываясь на ослабевших ногах, подобрался к двери, придвинул стул, чтобы было повыше, и приник к стеклу. Коридор. Ряд таких же дверей. Люди в халатах. Попытаться выйти Он не рискнул, побоявшись приступа. Лучше дождаться медсестру — та объяснит или хотя бы выдаст намёк: подскажут её чувства, что всегда просачивались в него вместе с обострением болезни.

Но пришёл кто-то другой. Спустя час или два щёлкнул замок, заставив его вздрогнуть и вжаться в постель. В проёме замер человек — довольно красивый, но растрёпанный, с тёмными кругами под глазами, в небрежно накинутом халате, с канцелярским планшетом в руке. Он изучал записи, бормоча цифры. Потом его взгляд резко скользнул вверх, впиваясь в пациента.

Зеркало напротив зеркала — иначе это было не объяснить. Будто отражения множились, создавая бесконечный тоннель, а каждое ощущение перетекало между ними. Нет, этот человек тоже был болен. Может, он вовсе и не доктор? Волосы светлые, давно нестриженые и нечёсаные, почти касались плеч. Халат расстёгнут, под ним — футболка с неразборчивыми каракулями и надписью «Nirvana». Что это? Он не знал такого слова. Название учреждения?

— Слишком молод, — констатировал незнакомец с небесно-голубыми глазами. — Ещё не сформирован. — И, не добавив ни слова, исчез, захлопнув дверь. Какофония общих эмоций стихла, оставив после себя пустоту.

«Как он существует снаружи?» — Эта мысль теперь не давала покоя. Неужели есть лекарство? Это клиника? Его действительно вылечат? Он лихорадочно перебирал вопросы, но странный доктор так и не вернулся.

Позже приходили санитары, проводили осмотр, приносили ужин, и никаких уколов и таблеток, будто он выздоровел, но присутствие людей вымывало из него ощущение себя, превращая сознание в мутный поток чужих впечатлений. К счастью, санитары не задерживались, как и та медсестра.

Подкралась ночь, тихая и одинокая. Сон не шёл: странно было лежать без привычного лекарственного дурмана. Когда веки наконец отяжелели, тишину разорвал оглушительный грохот. Затем последовало несколько секунд затишья, и раздался новый удар. Бах! Эхо раскатилось по коридору, мечась между стенами. Так звучат выстрелы.

Он медленно свесил ноги с кровати. Босые ступни коснулись ледяного линолеума. Реальность казалась чужой, ненастоящей. В палате обитала тьма, лишь смотровое окошко источало призрачное свечение. Мелкими, дрожащими шажками Он подобрался к двери, придвинул стул и прильнул к стеклу. Сначала — ничего, затем грохот повторился.

Из дальней палаты в коридор вырвалась тень — массивная, пугающая. Двигалась она неспешно, но неумолимо, как приливная волна или катящийся валун. Миг — и её уже не было видно. Щелчок дверного замка. Глухой удар. БАХ! Выстрел поставил кровавую точку. Не финал, лишь новая строчка в кровавой партитуре.

Всё внутри сжалось, обесцветилось. Мир потерял объём и значение. В паническом отчаянии Он нырнул в глубь себя, застыв в глухой, беспомощной отрешённости. Выхода нет, Он умрёт, так и не поняв причины болезни, не узнав, возможно ли исцеление, не услышав, что скажет тот доктор.

Выстрел вырвал его из оцепенения, но не из ужаса.

Внезапно в сознание ворвались голоса, неестественно громкие, будто кто-то прижал динамики к тонким стенам палаты.

— Хардли, ты что творишь?! — донёсся крик издалека.

Хлопанье дверей. Топот. Если прежде шаги напоминали катящийся валун, то теперь — частые удары метронома.

— Им здесь не место, — прозвучал ответ. Голос был подобен удару топора по льду — резкий, беспощадный.

Скрип замка. Чей-то вопль. Оглушительный выстрел.

— Да остановись ты!

Сердце бешено колотилось, когда Он затаив дыхание приподнялся на цыпочках и впился взглядом в мутное стекло. Он не хотел смотреть, но что-то сильнее страха заставляло его видеть.

— Ты за них не платил, — продолжил противостоять кто-то другой — силуэт в деловом костюме, — это раз. И два — здесь последняя партия.

— Тем лучше, — отозвался человек с пистолетом, проходя мимо, точно ледокол. Его невозможно было остановить — только наблюдать, как он идёт к следующей цели.

Щелчок замка. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о стену.

— Нет! Нет! Отойди!

БАХ! Гильза звякнула об пол, обрывая чью-то истерику.

— Хардли! — Силуэт в костюме бросился вслед за убийцей, пропадая из поля зрения. — Они безобидны! Несчастные больные. Разве ты не видишь?

— Вижу, вот и помогаю. — Ответ прозвучал, как скрежет металла по камню. — Убирайся, если не хочешь это видеть!

— Остановись и выслушай меня! — В голосе собеседника странным образом сочетались сталь и шёлк, создавая гипнотическую убедительность.

— Зачем? — Хардли фыркнул, перезаряжая пистолет. — Мёртвых выносить проще.

— Они никуда не убегут. Дождись приказа. Если Лорквелор разрешит, я спорить не стану, но готов поклясться: ему это не понравится.

Треск. Визг. Шёпот мольбы. Выстрел. Глухой удар тела о пол. Медный звон гильзы.

Силуэт в костюме в бессилии отступил, оказавшись прямо перед смотровым окном. Он стоял спиной, не видя испуганных глаз позади. Тёмный затылок, верх пиджака незнакомого оттенка — цве́та между синим и серым, которого Он никогда не встречал в своей скудной палитре карандашей.