Ирина Валерина – Водяна (страница 6)
Самый свежий след возник прямо у кровати – влага ещё блестела, медленно впитываясь в дерево.
И тут Анна почувствовала – на неё смотрят, смотрят в упор, изучают, прощупывают…
Будто подтверждая это ощущение, из тёмного угла раздался тихий, но явственный смешок.
– Васса-а-а… – обрываясь в пропасть ужаса, просипела Анна, но храп за стеной лишь набирал обороты.
Следы медленно потянулись к окну. Ситец занавески внезапно вздыбился, словно в окно резко подул ветер, и в кровавом лунном свете проступил силуэт маленькой девочки с растрепавшимися кудряшками, стоящей к ней спиной.
– Лена?.. – вырвалось у Анны, и в тот же миг она об этом пожалела.
Девочка дёрнулась, будто ударенная. Из-под занавески медленно выползла ручонка: синюшная, с раздувшимися пальчиками. Ладонь прижалась к стеклу с тихим хлюпающим звуком, потом медленно скользнула вниз, оставляя мутные разводы.
Анна вцепилась в одеяло, чувствуя, как пальцы каменеют от ужаса.
Маленький кулачок ударил в стекло костяшками пальцев.
Тук!.. Тук!.. Тук!..
– Нельзя впускать, – вдруг чётко сказала Васса за стенкой, будто вовсе не спала. – Никого, ласонька. Особенно мокрого.
Рука мгновенно исчезла. Следы на полу начали таять, словно деревянные половицы втягивали в себя воду. Анна сглотнула ком в горле. В углу комнаты, на комоде, лежал забытый браслет с колокольчиком.
Под самым окном коротко взлаяла собака. Что-то плюхнулось в воду. Шлёп-шлёп. Шлёп. Кто-то маленький прыгал по лужам, удаляясь в сторону бабкиного дома.
Анна медленно опустилась на подушку, свернулась калачиком и натянула одеяло до самых глаз, как делала в детстве во время грозы. «Это кошмарный сон, – убеждала она себя, чувствуя, как дрожь безостановочно бежит по спине, – просто чай Вассы был слишком крепким, с этими странными лесными травами. Ничего страшного. Скоро утро. Надо просто до него дожить. Всё будет хорошо».
Но слова звучали фальшиво даже в её собственных ушах.
Потому что в глубине души она знала, всегда знала: в Заболотье нельзя дожить до хорошего. Здесь даже солнечное утро не способно развеять тоску, и теперь эти сумерки, тяжёлые, удушливые, как намокшая собачья шерсть, и красная луна, что смотрит в окна, будто глаз небесной рыбы-циклопа, с ней навсегда. И как раньше, уже никогда не будет. Пришло её время платить по счетам, и она заплатит. Зато Макс… Макс точно поправится. Иначе просто не может быть.
Это знание было единственным островком тепла в ледяном мраке комнаты. Анна закрыла глаза, чувствуя, как по щеке скатываются слёзы, одна за другой, одна за другой.
Потом она всё-таки уснула, и ей снова приснилась бабка. Та держала на руках девочку лет трёх, сердитую, с облаком взлохмаченных со сна кудрей, и приговаривала: «А кто это у нас мокрый, а кто это у нас в кровать опять надундил? Кто у нас всё спит-спит и никак не просыпается?». Девочка потёрла заспанные глаза, медленно повернула голову и ткнула пальцем в Анну: «Ана!»
Голос у малютки оказался густым, басистым и очень злым. Потом она широко распахнула рот, запрокинула голову, и из её глотки вырвался ужасающий вопль: «Ку-у-у-у-у!»
Анна замахала руками, отбиваясь от кошмара, и чуть не свалилась с кровати.
«Кукареку-у-у-у-у-у!!!» – где-то на подворье Вассы снова заорал петух. В конце он издал жуткий клёкот, точно василиск, подавившийся философским камнем.
Анна тряхнула головой, отгоняя дурной сон.
В горнице пахло вытопленной печкой и горячим молоком. Солнце, блёклое, красноватое, как вымоченный в чае лимон, пробивалось сквозь занавески.
Она потянулась за телефоном. Начало девятого. Пришло лишь одно сообщение от Макса: «Голова болит. Терпимо. Капают. Сейчас взяли анализы. Днём МРТ». Она поморщилась и непроизвольно потёрла висок: «терпимо» в переводе с Максового означало «хуже некуда». Набрала ответ с просьбой позвонить, когда пройдёт обход. Эсэмэска квакнула и подвисла – и только через несколько томительных секунд, будто дождавшись незримого разрешения, провалилась в сеть.
Гаджеты здесь вели себя странно: то ловили связь там, где её не должно быть, то внезапно глохли на ровном месте. Может, старая легенда о «мёртвой зоне» над деревней оказалась правдой? Бабка раньше говорила, что здешние топи не любят «электрическую суету» – может, она не шутила? Свет в деревенских домах пропадал с пугающей регулярностью даже сейчас.
Анна уже ни в чём не была уверена. В Заболотье даже эфир казался густым, как болотный туман – будто что-то мешало сигналам, замедляло их, заставляло тонуть в невидимой трясине.
– Вставай, соня! – донёсся из-за перегородки хриплый голос. – Каша упарилася, остываеть!
На кухне Васса, одетая во вчерашнее ситцевое платье, помешивала в чугунке пшённую кашу. На столе стояла крынка парного молока и тарелка с зарумяненными в печи блинами.
– Садися, беспокойница. Всю ночь колготилася, меня будила, – прошамкала старуха, шлёпая в миску щедрый половник каши. – Ешь, пока черти не облизали.
Каша оказалась удивительно вкусной: с топлёной «крышечкой», распаренная до состояния пюре, да ещё и с жирной лужицей масла посередине. Анна глотала ложку за ложкой и никак не могла насытиться. Голод накрыл поистине волчий.
Васса, ещё не нацепившая искусственные челюсти, тоже уплетала за обе щеки, смешно перекатывая пищу между несколькими уцелевшими зубами.
– Ленка-то моя… – вдруг заговорила старуха, облизав ложку впалым ртом, – ма-асенькая совсем была, три года всего. Такая девчоночка ладненькая, чисто ангелок! Немтырька только, ни в какую говорить не хотела… Второго августа, на Ильин день утонула. – Пальцы Вассы сжали ложку так, что костяшки побелели. – В озере, понятное дело. Где ж ещё…
Ложка Анны замерла над тарелкой.
– Сегодня же второе августа…
Васса с горестным видом кивнула.
– Оттого и поминаю. Почитай, тридцать шесть лет прошло, а никак не забыть.
Анна вздохнула:
– Горе какое… Совсем крошка… Я думала, она старше…
– Ага, – Васса хитро прищурилась, – по рисункам на печи судишь? Так-то после уж началося. Марья не замала, хотела, чтоб память жила.
Она потянулась за крынкой, плеснула себе молока. Потом налила ещё в одну кружку и со словами: «Не боися, без лягухи молочко-та!» двинула её к Анне.
– Твоя тётка, Настасья, Ленкина мать-та… после того случая… Сбродная стала, ровно ум за разум зашёл. Идёть по улице, головёнку эдак набок, как курёнок больной, и улыба-ается. Блазнилася ей дочка, стал быть… А как Катерина-то тебя понесла, она совсем с дому сошла. Прям перед родами-та сёстриными. Не могла, значить, стерпеть. И пропала. Говорили, в город подалася. – Старуха провела пальцем по краю стола, растягивая каплю воды в длинную дорожку. – А сынок мой… ну, отец Ленкин… он и вовсе… Запил по-чёрному, родненький мой, и водкой захлебнулся… Воды большой смерть как боялся, а всё одно ж от воды помёр, от огненной!
Голос её сорвался. Мелко затряслись губы. Васса с силой потёрла лицо шершавой ладонью.
– Бабушка… – осторожно начала Анна, желая увести её от тяжёлой темы, – а почему вы сказали, что Лена внучка только ваша? Она же и наша была, выходит…
Васса резко встала, задев скатерть. Молоко расплескалось, образовав на столе причудливое пятно, напоминающее крохотную ладошку.
– Ваша, как же! Тут всё ваше, и всё вам мало! – внезапно со злостью прошипела старуха. – Всё знать охота? Может, в погреб ещё хочешь нос сунуть? Там у меня… – она вдруг замялась, спохватившись, – варенье стоит. Черничное.
Тёмная тень пробежала по её лицу, искажая черты. Анна почувствовала, как кожу между лопатками стянуло морозцем.
– Какой ещё погреб?
– А обыкновенный! – Васса деланно засмеялась. – У дома-то. Копанка. Только… – она понизила голос, – днём туда не ходять. Днём там… – приложила она палец к губам, – с-с-с-спять.
За окном что-то громко шлёпнулось в таз с дождевой водой. Васса вздрогнула, но тут же сделала вид, что поправляет платок.
– Ещё блинов? – спросила она наигранно бодро. – А то, может, водицы ключевой принести? Из… из того самого родничка?
Анна вдруг ясно поняла: старуха морочит ей голову, как трясогузка – от гнезда, уводит от чего-то, что способно рассказать о Лене.
– Нет, – твёрдо сказала она, вставая. – Спасибо за ваше гостеприимство. Я пойду в бабушкин дом. Мне там… разобраться надо, уборку сделать.
Васса криво ухмыльнулась, продемонстрировав единственный жёлтый клык:
– Как желаешь, ласонька, дело хозяйское. Только смотри… – она ткнула ложкой в сторону окна, за которым виднелась тропа к бабкиному дому, – ежели там что шевельнётся – не пугайся. Это просто сырость. Собирается у нас тут по ночам… сырость.
Последнее слово повисло в воздухе, как рваная паутина.
Она повернулась к печи и принялась шурудить кочергой, давая понять, что разговор окончен. Но когда Анна уже бралась за дверную ручку, Васса вдруг бросила вдогонку:
– А в погреб Марьин… ты б, девка, не ходила… Хужее только сделаешь. Вечно вы, водяницы, лезете куда не след.
Васса стукнула кочергой об пол, сбивая нагар. Печь весело загудела.
– Только ж ты всё одно пойдёшь, знаю я породу вашу… Ключ Марья держала возле подпола. В жестянке синей… с-пад мелков.
Анна молча кивнула в знак благодарности, вышла, тихо закрыв за собой дверь, и застыла на крыльце, чувствуя, как сырой утренний воздух втекает в лёгкие.
Бабкин дом угрюмо ждал, и там, в глубине заросшего бурьяном двора, под покосившейся крышей, темнела дверь в погреб. После слов Вассы Анна нисколько не сомневалась, что спуститься в него придётся.