Ирина Валерина – Водяна (страница 7)
Глава 4. Крапивная уборка
Анна толкнула калитку, и та издала долгий, протяжный скрип, от которого спину мгновенно ознобило. Всё воспринималось как-то особенно ярко, через фокус обострённой тревожности. Каждый звук сейчас казался оглушительно чётким: шелест травы под ногами, шорох сухих берёзовых листьев, собственное дыхание. Мир вокруг как будто сжался, стал плотнее, а все детали, напротив, обозначились резче и болезненнее – даже пыль, кружащаяся в солнечном луче, казалась теперь не просто частицами, а мельчайшими осколками стекла.
Во дворе царило мертвенное оцепенение. Кузнечики, которых в этой разросшейся траве всегда водилось видимо-невидимо, затаились, точно перед дождём.
Дверь за ночь опять набралась сырости, разбухла и теперь выбиралась из дверного косяка, продвигаясь буквально по сантиметру. Анна дёргала и тянула её, чувствуя себя очередным безликим персонажем из сказки – не то внучкой, не то мышкой, не то, с учётом всего происходящего в её жизни абсурда, вообще неведомой зверушкой. Только вот репка ей досталась такая, что вытягивать её придётся исключительно в одиночку. Кроссовки предательски скользили по влажным доскам крыльца. Наконец дверь выдернулась наружу, а из дома пахн
Она замерла на пороге, втягивая воздух и сторожко прислушиваясь. Но дом молчал, погружённый в свою внутреннюю темноту. Не было ни шорохов, ни скрипов – только тиканье старых часов в глубине «покоев».
Некстати всплывшее воспоминание о ночи у Вассы заставило передёрнуть плечами.
– Это был сон, – твёрдо и громко, выделяя каждое слово, сказала Анна, будто проверяя, насколько убедительно это звучит. – Переутомление, нервы… Всего лишь сон во сне. Как в детстве, когда просыпаешься три раза, а на самом деле всё ещё спишь.
Сейчас, в нежгучем свете заболотского солнца, легко было поверить, что произошедшее в самом деле являлось лишь дурной фантазией. Но заходить в дом всё равно не хотелось. Там, внутри, было что-то… неправильное. Анна ещё с детства знала это ощущение – когда заходишь в комнату, и кожа вдруг покрывается мурашками, хотя вроде бы всё на своих местах и давно знакомо. Только сейчас оно усиливалось вдесятеро: скрип половиц удваивался эхом – как будто кто-то шёл за ней по пятам, тени в сенях сгущались и ползли следом, словно змеи, а давно нетопленная печь пахла гарью – слабо, но назойливо, как откровенный намёк.
Она представила, как там, в темноте под лестницей, что-то шевелится. Не призрак – нет, что-то плотнее, осязаемее. Будто кто-то незваный, чужой и чуждый, спрятался в укромном месте и сидит там, поджидает её, следит белёсыми глазами, как она мнётся у порога.
Анна мотнула головой. Рациональный голос твердил, что это просто старый дом, не жилой уже больше месяца. Но хребтом, по которому одна за другой прокатывались ознобные волны, она чуяла – там, под лестницей, за сырыми балками, определённо кто-то есть. Кто-то
В голове Анны будто щёлкнул крошечный замочек в потаённой дверце памяти. Всплыло, как сквозь мутную воду, бабкино наставление: «Коли ночами в избе кто
Она перевела взгляд на заросли у забора. Крапива стояла стеной: сочные, злые стебли с фиолетовым отливом, усеянные ворсом жгучих щетинок. Листья, зазубренные как пилы, покачивались на ветру, точно тянулись к ней зелёными языками. Верхушки уже начинали цвести мелкими невзрачными кисточками – самое время для сбора.
В сенях, на ржавом гвозде, болтались рабочие рукавицы: брезентовые, потрёпанные. Анна потянулась за ними, и в этот момент где-то в глубине дома глухо шаркнуло, будто отодвинули стул.
Она сжала рукавицы в дрожащих руках, как слабую, но защиту.
– Ладно… – громко выдохнула она, разбивая густую тишину. – Попробуем по-бабкиному…
Из глубины дома в ответ донёсся лёгкий скрип – точь-в-точь как смешок. Крапива у забора резко качнулась, словно кто-то невидимый прошёл сквозь неё.
«Стебли молодой крапивы, да полыни пучок, да вереска веточку – и мети, покуда руки горят», – шёпотом проговорила Анна бабкино заклинание. А что? Терять-то нечего! Уборку в любом случае нужно делать.
Сочные стебли заматеревшей к концу лета крапивы так и просились в работу. Анна натянула грубые брезентовые рукавицы, ещё хранящие форму бабкиных ладоней, и принялась ломать жгучую траву.
«Стебли крепкие бери, после первого цветения… Короткие – для гибкости, длинные – для прочности…» – звучал в голове бабкин голос – хрипловатый, надтреснутый. Такой уверенный, такой родной… В детстве, держась за её руку, Аня ничего не боялась. Она сейчас боялась – её, бабки своей.
Пальцы сами вспомнили давние движения, будто кто-то водил её руками. Каждый сломанный стебель выделял капельку сока – зелёную, как болотная тина.
«Если по ночам
Анна машинально подбирала стебли покрепче, те, что росли ближе к старой баньке – там, говорила бабка, крапива злее, потому что «на костях растёт».
«Полыни пучок – от дурных мыслей, вереска веточку – чтобы сон не утянули…»
Она рвала траву с ожесточением, будто выдёргивала с корнем собственные страхи. Ладони горели даже сквозь плотную ткань, но Анна только стискивала зубы – пусть жжёт, пусть болит, зато настоящая боль хорошо перебивает всю эту призрачную чушь.
Внезапно её пальцы наткнулись на небольшой продолговатый предмет среди стеблей. Она вытащила синюю жестяную баночку из-под мелков – и замерла. Крапива вокруг пошла волнами – при полном безветрии.
Анна потрясла жестянкой возле уха, ничего не услышала, потом осторожно стянула крышку и заглянула внутрь. Жестянка была пуста. Очередной деревенский ребус? Внезапно разозлившись, она отшвырнула находку подальше в бурьян и продолжила своё странное занятие.
Вскоре, до зуда исколов руки, Анна получила пышный веник: колючий, неудобный, живой – как сама память, которую нельзя ни вырвать, ни отпустить.
Взяв его подмышку, она вернулась в дом и затопала по лестнице, ведущей в мансарду. Ступеньки громко скрипели под ногами, будто предупреждая кого-то наверху.
Дверь в её бывшую комнату оказалась приоткрыта. После секундного колебания Анна шагнула вперёд – и замерла на пороге, втягивая воздух, пропитанный запахами детства: сухой древесины, пыли, чего-то неуловимо сладковатого. Там пахли высохшие до стеклянного звона «ириски», которые она когда-то прятала под матрасом. Время здесь словно бы остановилось на границе её ухода во взрослую жизнь, законсервировав комнату в неизменном состоянии. Анна много лет не думала ни о бабке, ни о доме, ни об этой комнатке – но, едва переступив порог, узнала всё.
Вот она, крошечная спаленка со скошенным потолком, напоминающим угловатый лоб неандертальца из учебника по биологии… Когда-то выкрашенный голубой краской, теперь потолок покрылся бурыми разводами – словно кто-то размазал по доскам чайную заварку. Здесь всё было, как раньше: кровать с провисшей панцирной сеткой, где она когда-то лежала без сна, глядя в окно на огромные бессчётные звёзды; стол с выщербленной столешницей, в углу которого до сих пор виднелись выцарапанные авторучкой сердечки и буквы «К+А»; даже выцветшие обои в мелкий незабудковый узор были те самые, из её детства.
Но, несмотря на внешнюю узнаваемость, всё было каким-то неуместным, словно у комнаты появился новый хозяин и понемногу переиначивал её под себя. Точнее, неуместной в ней оказалась сама Анна…
Здесь ничего не изменилось, но всё было не так.
Начиная с окна, наглухо заколоченного бабкой после «того случая»… Ане тогда было лет пять. То утро навсегда врезалось в её память: не столько из-за кувшинок, сколько из-за бабкиного лица, искажённого ужасом. Эти цветы пахли не прудом, а чем-то куда более древним – чёрной глубиной, где никогда не бывает солнца. Кувшинки были свежими, будто только что сорванными – но совершенно невозможными, потому что лето давно закончилось и все местные водоёмы уже неделю стояли подо льдом.
Обнаружив охапку кувшинок на подоконнике, Аня, вереща от восторга, громко протопотала по лестнице и помчалась к бабке, чтобы похвастаться «русаличным подарочком», но та её радости почему-то не оценила. Мгновенно побледнев, Марья выхватила цветы, швырнула через весь двор и потащила внучку мыться. Вода в бадье была ледяная, зуб на зуб не попадал, а ещё в ней плавали какие-то сухие травы, от которых тело чесалось. Потом, едва промокнув Аню льняным рушником и загнав на горячую печь греться, бабка заколотила окно намертво, перед этим насовав чертополоха между рам. Ещё и заговор шептала, забивая последний гвоздь: «Не своей кровью, не своей тенью…»
Но по ночам маленькой Ане ещё долго слышалось, как кто-то царапается там, снаружи, ищет ход.
Сейчас это окно в самом деле было приоткрыто, и ветер поддувал в щель, играя грязной занавеской. Ветки старой берёзы скребли по стеклу, точно просились в дом.
Солнечный свет, пробивающийся сквозь запылённое окно, ложился на пол неровными прямоугольниками. Верхний ящик рассохшегося комода, в котором когда-то хранились немудрящие сокровища маленькой Ани, был немного выдвинут, будто кто-то копался в нём и в спешке не успел закрыть.