Ирина Валерина – Водяна (страница 8)
Анна потянула ящик на себя, и сточенные восковые мелки застучали внутри, как пуговицы в старой бабкиной шкатулке. Их полно там оказалось, мелков этих, а ещё на дне ящика обнаружились пожелтевшие листы бумаги. Детские рисунки, исполненные неуверенной рукой…
Первый из них изображал озеро: но не голубое – чёрное, с торчащими из воды палками. Анна не сразу поняла, что это были руки – тонкие, с растопыренными пальцами. На берегу стояли две фигурки: большая, в платье до пят (бабка?) и маленькая, с кудряшками (Лена?). Над ними нависала третья фигура, нарисованная чёрным мелком – бесформенный силуэт с непропорционально длинными руками и рогами-палочками на голове.
На втором рисунке Анна узнала бабкин дом, в чердачном окне которого извивалось что-то вроде большой красной ящерицы с потрескавшейся кожей. Её тело было покрыто узорами, напоминающими тлеющие угли, а в глазах – человеческих, не животных – светилась такая ярость, что Анна невольно поёжилась.
Внизу кривыми печатными буквами было написано «АНА ЗЛАЯ ГАРИТ».
В чудовище, нарисованном детской рукой, было что-то жутко знакомое… Анна задумчиво потёрла лоб, будто пытаясь приманить воспоминание. Эти янтарные глаза с огненной искрой в бездонном зрачке – она точно видела их раньше. Не в кошмарах, не в детских страшилках, а наяву. Причём совсем недавно…
Образ упорно не складывался, рассыпался, как горячий пепел от ветра. Начала болеть голова. В какой-то момент Анна поймала деперсонализацию и словно бы увидела себя со стороны: взрослая тётка накануне жизненного краха ломает голову над детскими шарадами… К чёрту все эти загадки, ей есть чем заняться! Она рассердилась на себя, швырнула рисунки на комод, и те разлетелись веером, один даже перевернулся – будто сам не хотел, чтобы его рассматривали. Анна вцепилась в крапивный веник, и жгучая боль пронзила ладони, словно ток. Хорошо. Так – хорошо. Это настоящее, в отличие от скрипов за стеной или призрачного шёпота, который то ли ветер, заблудившийся в печной трубе, то ли…
Она подошла к окну, чтобы захлопнуть его, и замерла. На подоконнике блестели мокрые отпечатки маленьких ладошек. Свежие. Вода ещё не успела испариться, и капли медленно стекали вниз, оставляя тёмные дорожки на потрёскавшейся краске.
«Ленка?» – прошептала Анна, и тут же на первом этаже что-то шлёпнулось, будто ребёнок спрыгнул с кровати на пол.
Ну всё, хватит! Кто б там ни был, но
Крапивный веник с сухим шелестом коснулся пола – и тут же зашипел, будто прижатый к раскалённой сковороде. Из-под зелёных стеблей повалил едкий дымок, пахнущий одновременно гарью и свежескошенной травой. Анна водила им по половицам широкими, размашистыми движениями, как когда-то показывала бабка – не просто подметая, а изгоняя всё лишнее.
В углу что-то зашуршало – быстро, испуганно. Анна кровожадно ухмыльнулась и шарахнула веником в ту сторону с особой силой. Крапива на секунду пыхнула синеватым пламенем, и что-то плоское и чёрное, очертаниями отдалённо напоминающее собаку, отпрянуло в самый последний момент.
«Так-то лучше», – пробормотала она и снова опустила веник на пол, теперь методично проходя каждый угол. Из-под комода выкатился мокрый камешек, обмотанный прядью золотистых кудрявых волос, потом из щелей стали выметаться песок и мелкий хлам – в неимоверных количествах, будто дом выворачивался наизнанку, выплёвывая всё, что годами прятал: осколки ракушек, мелкие речные камешки, лепестки сухих цветов, свернувшиеся в трубочку, как чайные листы.
Вскоре у порога собралась внушительная гора мусора. Анна работала без устали, не обращая внимания на саднящие руки. Дом поскрипывал и поскуливал половицами – жалобно, как раненый зверь, но запах затхлости понемногу уступал место горьковатому аромату жжёной крапивы.
Напоследок она нырнула под кровать и вымела из дальнего угла тряпичную куклу размером с указательный палец. Рот куклы был зашит крест-накрест толстой чёрной ниткой.
«Немтырька какая-то», – невпопад подумала Анна, но тут же вспомнила, что Васса сказала это про Лену. На месте глаз у куклы были пришиты круглые матовые пуговки, похожие на перезревшую чернику. Выглядела она какой-то раздутой, перенасыщенной влагой – словно её долгое время вымачивали в торфяной воде и не удосужились высушить.
Анна побоялась брать её в руки и попыталась вымести к порогу, но кукла упорно пласталась на выщербленных досках, будто хотела зацепиться мокрыми тряпичными руками. Пришлось вооружиться парой щепок и выбросить её за порог.
После этого Анна сорвала с окон грязные занавески и открыла форточки нараспашку. Решила, что чуть позже растопит печь, нагреет воды и помоет стёкла. Жить в этой комнате она не собиралась, но мысль о том, как здесь станет чисто после многих лет запустения, приятно грела душу.
Она остановилась, переводя дыхание. Ладони горели от крапивных ожогов, но она лишь сжала веник ещё крепче.
Держитесь все, вы дождались! Крапивная уборка только начиналась.
Закончив с чердачной комнатушкой, она спустилась вниз и в задумчивости замерла перед дверью в материнскую спальню.
Мать она почти не помнила, разве что отрывочно, фрагментарно: запах вымытых волос, мягкие ласковые руки, грудной голос, поющий колыбельную или рассказывающий одну и ту же бесконечную сказку… Из этих разрозненных, но таких ярких, цветных стёклышек узор представления о матери в калейдоскопе её памяти каждый раз складывался заново – но неизменно прекрасным. Правда, все эти утешительные игры остались в далёком и, как до недавнего времени самонадеянно думалось Анне, основательно забытом детстве. Она ошиблась. Ничего не забылось, к сожалению. Оно просто дремало под спудом, пока она жила свою размеренную нормальную жизнь, просчитанную и распланированную на много лет вперёд.
Теперь прошлое возвращалось к ней, напористо вытесняя то, что совсем недавно казалось незыблемым.
Возвращение в Заболотье пробуждало её внутренних демонов одного за другим.
Анна выдохнула и решительно шагнула в спальню.
Дверь скрипнула, впуская её внутрь комнаты, узкой и вытянутой, как гроб. Солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в рассохшихся ставнях, лишь усугублял это впечатление.
Пахло здесь смесью старой пудры, сухой полыни (бабка всегда клала её в бельё от моли) и чего-то приторно-прогорклого, напоминающего выдохшиеся духи.
Анна присела на кровать, стоящую у глухой стены (панцирная сетка недовольно скрипнула), и погладила домотканое, прабабкино ещё, покрывало. Когда она была маленькой, бабушка иногда разрешала ей поиграть в комнате матери, но чаще всего спальня стояла запертой на ключ. Попадая сюда, Аня ни во что не играла. Она часами лежала в постели, нюхая и гладя подушку, или сидела в шкафу, среди маминых платьев – и в это время была предельно счастлива.
Анна тогда очень тосковала по матери, хотя мало её помнила.
Вздохнув, она встала и взялась за крапивный веник. В материной спальне
Под кроватью обнаружилась одинокая тапочка невнятного цвета, покрытая густым слоем пыли и паутины. Второй нигде не было. Наверное, мыши утащили, чтобы свить гнездо для своих мышат. Анна грустно улыбнулась: мама каждый вечер рассказывала ей сказки собственного сочинения про этих самых мышек, так что она точно не была бы против подобного «похищения».
В кармане коротко прогудел телефон. Анна поспешно выхватила его, надеясь увидеть сообщение от мужа, но это оказался всего лишь будильник – поставленный неделю назад и благополучно забытый.
Не особо надеясь на успех, она набрала Макса. Гудки резали ухо и уходили в пустоту, множа безнадёгу. Когда она уже была готова сбросить звонок, муж внезапно ответил, но через жуткий треск помех донеслось лишь: «Ань… плохо слышу… перезвоню поз…» – и связь прервалась.
Анна ожесточённо взялась за веник. Когда на душе такой раздрай, лучшее средство – занять руки простой работой. Вот чего-чего, а работы в этом доме было в избытке. Сняв серый от пыли тюль, она уже собиралась перейти в комнату тётки, но тут хриплый мужской голос громко позвал со двора: «Хозяйка, есть кто дома?»
Крадучись, чтоб не скрипнуть половицами, она прошла в сени и посмотрела в щель между досками.
Во дворе, озираясь по сторонам, стоял пожилой мужчина, по виду деревенский: высокий, сутуловатый, в выцветшей телогрейке и резиновых сапогах по колено.
– Кто там? – спросила она из-за закрытой двери. Старалась звучать уверенно, но получилось скорее смешно: будто маленькая девочка, запертая дома родителями.
– Добрый вечерок, хозяйка! – хрипловато отозвался он, сделав шаг к крыльцу. – Степаныч я, с того края. – Он махнул в ту сторону деревни, где оставалось с пару десятков обжитых домов и, по всей видимости, продолжалась какая-никакая социальная активность. – Меня Васса Петровна прислала. С домом помочь.
Голос у него был глуховатый, словно припорошенный пеплом.
Анна откинула крюк на двери и вышла на крыльцо, кутаясь в бабкину куртку. С обеда разыгрался ветер, на улице стало совсем неуютно.
Мужчина был немолод, но выглядел крепким. Обветренное лицо покрывали глубокие морщины; светло-серые, почти бесцветные глаза смотрели сквозь Анну, словно он опасался пересечься с ней взглядом. Она внутренне поёжилась: люди с такими глазами её всегда пугали.