Ирина Валерина – Водяна (страница 5)
Она потащила его по врачам. Невролог, друг Макса, с нахмуренным лицом изучал снимки.
– Инсульта нет, – бормотал он, – опухоли тоже. Но… – его пальцы нервно постукивали по столу, – такая упорная цефалгия… Странно. Очень странно. Пока ничего не могу сказать, проблема может быть комплексная. Нужно обследоваться.
Анна слушала уже вполуха. Стояла у окна, глядя, как за стеклом с громким карканьем носится стая ворон. В голове складывалась чёткая картина, страшная в своей простоте: бабка озвучила требование. Дала время подумать. Пришла за ответом. Ответа не получила. Теперь она забрала Макса в заложники. И срок назначила… Каждый день промедления – ещё большее ухудшение. Каждая минута бездействия – шаг к точке невозврата.
Когда на четвёртые сутки Макса забрали в стационар с температурой под сорок, Анна поняла, что игра для неё закончена.
На следующее утро она стояла в пустой квартире, сжимая в руках билет на автобус. За окном мелкой дробью сыпал по жестяному отливу нудный дождь – тук-тук-тук, тук-тук-тук – словно отсчитывал последние её секунды дома.
Так что звала её бабка, ещё как звала.
Глава 3. Ильин день
Выслушав её сбивчивый рассказ, Васса лишь сочувственно покивала:
– Знамо дело, не передала же тебе знания-то свои… Таким и после смерти покоя нет. Никуда, девка, не денесся, когда Болотнице отда…
И тут же, хлопнув себя по губам, испуганно оглянулась на дверь.
– Вот же дура я старая! Против ночи такое поминать!
Она метнулась в сени, выхватила из угла пахучий травяной веник и принялась обметать порог, бормоча что-то себе под нос. Потом швырнула метёлку в печь – пламя взметнулось, загудело утробно. По комнате поплыл запах чего-то перечного, жгучего.
Вернулась Васса за стол уже вполне спокойная, деловитая.
– Давай-ка спать, ласонька, пока чего худого на свои головы не наболтали.
Анна, которую совсем разморило после чая и вкусных пирогов, ничуть не возражала.
Старуха постелила ей в горнице, а сама решила спать на лежанке. Сказала, что жар, как пар – старых костей не ломит.
Анна зашла в отведённый ей закуток за шторкой, где стояла кровать с огромной пуховой подушкой, и сразу же заметила два цветных фотопортрета, висящие над старым комодом. Они с таким расчётом, – чтобы в глаза бросаться, – и были там размещены, скорее всего. Больше ничего эту комнату не украшало.
На первом был изображен молодой мужчина с копной медных волос, будто отлитых из расплавленной бронзы. Глаза его, ярко-карие, в приглушённом свете тридцативаттной лампочки казались почти янтарными. Классически красивое, мужественное лицо немного портила неровная кожа. На правой щеке она была гладкая, а на левой – в мелких шрамах-насечках, напоминающих трещины на обожжённой глине.
– Сыночка мой, – прошептала Васса, которая неожиданно появилась в дверях, одетая лишь в застиранную ночную сорочку. Её корявый палец погладил стекло рамки, оставляя след, похожий на расплавленный воск. – Красавец, да? Весь в меня.
Анна согласно кивнула, но взгляд её уже скользил по второму портрету.
Женщина… Роскошная, рыжеволосая, искристая, как осенний костёр. Губы её, полные, красные, будто спелая вишня, складывались в лукавую полуулыбку. А глаза… Глаза горели. Не метафорически – они буквально отражали свет. Заворожённо глядя на прекрасное лицо, Анна подумала, что фотографию, скорее всего, отретушировали. Мог ли фотограф подрисовать эти светящиеся, будто фосфорные, точки в глазах?
– А это я, – медленно проговорила Васса, и голос её неожиданно смягчился. – Горячая была штучка, а? Городская… – Старуха неожиданно приосанилась, перекинула за спину блёкло-медную косу в руку толщиной. – Все повадки знала, мужиками вертела, как хотела, а они всё равно возле меня вились, как мотыльки вокруг свечи. Всё у меня было – и сила, и деньги. Не всегда ж я в этом болоте с жабами пропадала…
Слушая, Анна с удивлением отметила, что у неё даже голос изменился, а недавний диалектный говорок растворился бесследно.
Она не удержалась от вопроса:
– А в Заболотье как оказались? Из-за мужа сюда перебрались?
Старуха разразилась громким каркающим смехом, будто Анна сказала что-то нелепое.
– Какой там муж, наелся груш? – лишь отмахнулась она и поковыляла за занавеску. Кряхтя и охая, взобралась на лежанку и пробубнела уже с печи: – Не родился ещё такой мужик, за которым бы девка огневой породы гонялась. Нам не в парах преть, нам – кострами гореть.
И, повозившись ещё немного, обронила:
– Спи. Завтра ещё наглядишься.
Анна, которую уже потряхивало от усталости, быстро разделась, выключила свет и нырнула под ватное одеяло, в покой чужого ночлега.
Она отвернулась к стенке, включила телефон, и синеватый свет экрана на мгновение озарил старые посеревшие обои в потёртых вензелях. Набрала Максу короткую эсэмэску: три слова, точка – и отправила. Ответа не последовало. «Наверное, спит уже», – успокоила себя Анна, стараясь гнать плохие мысли. Конечно, спит. В больнице, как и в этой забытой богом деревне, жизнь подчинялась своему, древнему, как мир, распорядку: солнце встаёт – люди просыпаются, солнце садится – жизнь замирает.
Привычным движением засунула телефон под подушку, ощутив под пальцами ситцевую наволочку с вылезшими нитками, и свернулась калачиком, подтянув колени к животу. Десять часов – в городе в это время только начинались вечерние посиделки в кафе, люди болтали, звенели бокалами, смеялись. А они с девчонками так давно не собирались вместе… Одна за другой подруги обзавелись младенцами, ушли в материнство с головой, а у них с Максом… Анна боялась рожать, и было отчего. Но это не значит, что детей она не хотела. Просто… не могла решиться и очень переживала, хотя Макс всегда твердил, что ему хватает её одной, а теперь уже… Теперь уже всё стало настолько плохо, что нет смысла переживать о своей бездетности, важно спасти Макса, остальное потом, она оплачет себя потом…
Дремота подкатила неотвратимо и окутала плотно, как вязкая смола. Мысли скомкались, образы расплылись, и сознание отпустило верёвку контроля, унося её в тёмные воды забытья…
В стекло стукнули – один раз, очень громко.
Анна подскочила, будто кто-то пропустил через её тело высоковольтный разряд. Волосы встали дыбом, словно шерсть у кошки перед грозой. Она мгновенно села на кровати. Сердце бешено колотилось где-то в горле, в ушах стоял гул приливающей крови.
В соседней комнате раскатисто храпела Васса. В её закутке мерно тикали ходики.
Откинув одеяло, Анна подбежала к окну. За мутным стеклом, испещрённом паутиной трещин, не было ни души. Только цыбатая герань в жестяной банке из-под сельди покачивала листьями, будто кто-то невидимый только что прошёл мимо, задев её по пути.
Красная, тревожная луна медленно выползала из-за чёрных зубцов заболотских лесов. Её мутный свет, словно подёрнутый кровавой плёнкой, лился в окно, рисуя на полу тревожные узоры. Анна быстро задёрнула тонкие ситцевые занавески и поспешила нырнуть под одеяло, которое пахло залежалостью и полынной горчинкой.
Резко вырванной из густого сна, сейчас, в чужом месте, ей стало особенно непокойно и горестно. Будь всё в порядке, сейчас они с Максом валялись бы в обнимку перед телевизором в своей уютной квартире, где дизайнерские лампы льют тёплый, ровный свет и тихо гудит холодильник в её красивой кухне, в которой всегда вкусно пахнет свежемолотым кофе… Потом ей вспомнилась серая кошка Манюня, жуткая дура, самая лучшая и любимая «шпротинка» на свете, которую перед отъездом сюда пришлось оставить в приюте на передержке. Когда Анна уходила – точнее, позорно сбегала, кошка уже сидела в клетке и смотрела на неё безнадёжными, всё понимающими глазами…
Ком в горле рос с каждой секундой, пока наконец не прорвался тихими всхлипами. Анна вжалась лицом в подушку, чувствуя, как застиранная наволочка капля за каплей впитывает её слёзы, словно пересохшая земля – долгожданный дождь. Запах подушки странным образом успокаивал: это была не просто затхлость, а знакомый ей аромат времени: похоже пахли пожелтевшие страницы старинной бабушкиной книги, который она в детстве тайком листала на чердаке.
Снаружи завыл ветер, заскрипели старые доски крыльца, и Анна невольно съёжилась, представляя, как кровавый лунный свет сейчас ползёт по её оставленным на стуле джинсам, по жестяной банке с геранью, по трещинам на подоконнике…
Рядом внезапно зашуршало – будто кто-то провёл ладонью по обоям.
Анна перестала дышать. Шуршание повторилось снова – теперь уже в сантиметрах от её изголовья, словно невидимый гость склонился над самой подушкой.
«Это просто дом оседает, – попыталась успокоить себя Анна, – старые брёвна скрипят, ничего больше». Но всё тело будто ледяной водой обдало, мурашки побежали по спине, а живот свело в тугой, болезненный узел.
За спиной раздался отчётливый шлёпок – тот самый звук, с которым мокрая тряпка падает на пол, расплющиваясь на досках. Затем ещё один, и ещё. Каждый – чуть ближе, чем предыдущий.
Сердце колотилось так, что, казалось, вот-вот вырвётся наружу. Анна, превозмогая парализующий страх, повернулась и медленно приподнялась на локте.
В неверном свете луны на потемневших половицах отчётливо виднелись мокрые следы: маленькие, с чёткими отпечатками пяти пальчиков и округлой пяточкой. Они появлялись сами собой, один за другим, с теми же тихими, шлёпающими звуками, будто невидимый ребёнок неспешно разгуливал по комнате.