Ирина Валерина – Водяна (страница 4)
– Что, ласочка, городские хоромы из головы не выходять? – негромко проговорила Васса, и в её голосе прорезались неприятные жестяные нотки. – У меня всё по-простому, что есть, то есть, ничего не прячу.
Она резко взмахнула рукой, и Анна невольно вздрогнула.
– Не мнися, девонька, садися за стол-та. Повечеряем, чем бог послал, – старуха обнажила в улыбке вставные зубы, – а после… после и поговорим, зачем ты сюда, на этот погост явилася.
Васса ткнула кочергой в горящие полешки, и пламя весело лизнуло дрова. В комнате стало ещё теплее.
Анна уселась за стол и впервые за эти жуткие полтора месяца почувствовала, что ей стало немного спокойнее – возможно, потому, что всё уже произошло и назад пути не было, а разговор с Вассой мог внести хоть какую-то ясность.
– Угощайси, – к уже лежавшим на подносе Васса поднесла большую эмалированную миску, полную горячих пирогов. – Енти с творогом, а енти с черничным вареньем. Бабка твоя оченно таковское варенье любила.
Пирог был пышный, румяный, с аппетитной корочкой. Но когда Анна надломила край, защипнутый фигурной «волной», начинка оказалась слишком тёмной, почти чёрной.
– Ягоду у озера собирали? – осторожно спросила она.
Васса ответила не сразу, наливала чай:
– А то где ж ещё? Только там они и доспевають.
В глаза при этом не смотрела почему-то.
Анна осторожно откусила. Черника как черника. Вкусно. Очень.
Внезапно она осознала, насколько же хочет есть – в животе заныло так, будто там заголосила оголодавшая кошка. Стыдливо косясь на Вассу, она в один присест расправилась с черничным пирогом, толком не почувствовав его вкуса: только тёплую мякоть, липкую сладость во рту и странную, почти детскую радость от скорого насыщения. Пальцы сами потянулись за следующим, аппетитная корочка хрустнула, и на язык хлынула маслянистая творожная начинка. Не успев прожевать, она почувствовала укол стыда: «Господи, пришла с пустыми руками, а теперь объедаю старуху, как последняя голодранка». Анна замерла с надкушенным пирогом в руке, чувствуя, как по щекам разливается жар, но пустой живот настойчиво требовал продолжения, предательски урча в тишине избы.
Васса посмотрела на неё с неожиданной заботой.
– Ешь-ешь, ещё бери, никто не считаеть. Акромя пирогов подать нечего, не обессудь, но утром я тебе чего понажористее на завтрак спроворю.
Стрельнул уголёк в печи. Где-то в тёмной комнате вкрадчиво скрипнула половица.
– У вас… есть кот?
У бабки кошки надолго не приживались, сбегали. Анна всё детство мечтала о котёнке.
– Был. Да-авно уж! Потешный такой. Жабов давил и мне таскал – кормил, значить. А потом – ф-фырь! – старуха нарисовала в воздухе размашистую спираль. – Лена его… сманила.
Зазвенев нитью накаливания, часто замигала лампочка. Анна уронила чайную ложку.
– А почему… – она нервно сглотнула, но ком в горле никуда не делся, – бабушка не рассказывала мне про Лену?
Васса с лёгким звоном поставила чашку на блюдце:
– Потому что потому. Не про всё надо знать. Особливо водяницам.
– Водяницам? – нахмурилась Анна. Старуха второй раз использовала это слово, но опять ничего не пояснила.
– Ага. Им самым. – Васса словно издевалась. – Ласонька моя, ты фамилию-то бабкину помнишь? Да и материну? А свою девическу? Водянниковы вы – аль я что путаю?
Анна медленно кивнула. Да, это была фамилия бабки, матери, да и её самой – до замужества.
– Ну дак и вот! – Васса торжествующе воздела палец вверх. – Вас потому водяницами и прозвали! Всё честь по чести.
Васса определённо что-то недоговаривала. Но с этим можно было разобраться и утром. Всё равно ей отсюда не сбежать, пока не…
На Анну медленно наваливалось отупение после тяжёлого нервного дня. В голове слегка шумело. Она сделала глоток чая. Тот отдавал мятой и чем-то забытым, домашним, успокоительным…
– А скажи-ка мне, девонька, – понизив голос, подалась к Анне старуха, – Марья-то тебя когда звать начала?
Анна враз обомлела. Сонливость как рукой сняло.
Когда в пятнадцать лет, окончив девятый класс, по настоянию бабки она поступила в первый подвернувшийся колледж, а по сути, сбежала в город куда подальше, та сказала только одно: «Пока, детонька, живи спокойно, учись усердно и делай, что хочешь. Придёт час – и ты придёшь».
И началась городская жизнь, новые знакомства, учёба, подработка, завертелась карусель событий и открылась взлётная полоса возможностей. Тогда Анне казалось, что Заболотье навсегда осталось в прошлом, а новое и прекрасное настоящее, где нормальные люди живут нормальную жизнь, только начинается. Она ни о чём не грустила, деревня для неё, подростка, давно стала клеткой, а бабкина опека порой напоминала манию. Да и учиться там, в Заболотье, было тяжело, в школу приходилось ездить в большое село рейсовым автобусом, вставать в несусветную рань и в любую погоду добираться пешком от дома до остановки и обратно по три километра. В общежитии от колледжа ей жилось куда вольготнее, чем в отчем доме со странной, замкнутой женщиной, по воле судьбы приходящейся ей единственным родным человеком. Училась она охотно, впитывала знания как губка и уже с первого курса вышла на повышенную стипендию. Плюс как круглая сирота получала пенсию по утрате кормильцев, да и подработки не чуралась. Денег ей вполне хватало, если не шиковать. После успешного окончания колледжа Анна поступила в институт, встретила Макса, и, когда училась на четвёртом курсе, они поженились.
В Заболотье она больше не появлялась. Бабка к ней тоже не ездила («…далеко ты, детонька, забралась, да не сбежала всё равно…»), писала письма раз в три недели, сухо перечисляя скудные деревенские новости, и каждый месяц, пока Анне не исполнилось восемнадцать, отправляла почтовым переводом немного денег. Аккурат к восемнадцатилетию прислала открытку с пожеланиями – и странной припиской: «Живи, детонька, в радости, пока я её держу. Меня не ищи и ездить сюда не вздумай, даже как конец мой придёт. А когда в свой срок помру – ты и сама поймёшь, дам весточку. Но помни, придёт час – и ты придёшь».
С тех пор никаких известий из Заболотья Анна не получала и, следуя давнему строжайшему наказу бабки, сама не писала – пока полтора месяца назад ей не позвонил районный участковый, чтобы сообщить о смерти Водянниковой Марии Степановны.
Анна на похороны не поехала. Макс запретил, едва увидев её лицо после разговора с участковым. Она не спорила и позволила мужу взять всё в свои руки: договориться с похоронным бюро, перевести деньги, организовать всё на расстоянии. Бабушку Марью похоронили в родной деревне, как положено – на старом кладбище среди болот, где покоились все Водянниковы.
Когда всё было кончено, Анна глубоко выдохнула. Казалось, последняя нить, связывающая её с тем мрачным местом, наконец-то оборвалась.
Но не тут-то было. Заболотье так просто не отпускало.
Первым знаком стал запах: сладковатый, гнилостный, который она почувствовала на следующее утро, едва проснулась. Запах болотной воды и мокрой шерсти.
Потом начались сны. Бабка примерещилась на третий день. Уселась на край кровати, смотрела угрюмо, давила взглядом, как когда-то «каляные» льняные простыни чугунным своим утюгом, набитым горячими углями. Лицо её постоянно менялось, принимая то чёрты зрелой, ещё красивой женщины, какой её и запомнила Анна, то восковой свечой стекая в безликую старость. Молчала. Потом погладила – через всё тело, от головы до пят, плотно прижимая ладонь, словно хотела нащупать под рёбрами замершую от ужаса душу. Её шершавые пальцы цеплялись за шёлковый пододеяльник.
С тех пор визиты повторялись каждую ночь. Бабка стояла в ногах, неподвижная, словно столб. Всматривалась. Ждала. И в тот миг, когда Анна с воплем вскакивала, успевала бросить фразу, тяжеленную, как последняя горсть земли на крышку гроба: «Пришёл час, девонька. И ты приходи».
На сороковой день она пришла во всеоружии.
Явилась в дверях спальни: приземистая, в дорожном платье, с пузатым дерматиновым саквояжем в руках. Замок щёлкнул, сумка распахнулась хищной чёрной пастью, и из её бездонной глубины появились портняжные ножницы.
«Так-то оно понадёжнее будет», – пробормотала старуха и без колебаний отхватила прядь волос с макушки спящего Макса. Тот даже не пошевелился.
Потом, глядя сквозь окаменевшую от ужаса Анну, отчеканила, что сроку осталась неделя, так что лучше ей прийти, пока не стало поздно – и, выйдя с балкона двенадцатого этажа, разлетелась стайкой искристых ночных мотыльков.
Только надолго повисший в комнате запах болотной мяты да выстриженная дорожка в густой шевелюре мужа говорили Анне о том, что это не сон. Она просидела до рассвета, кутаясь в плед. Чуяла, что впереди что-то страшное, но как могла, гнала от себя плохие мысли.
Наутро Макс проснулся с невыносимой головной болью – будто череп ему раскалывали изнутри тупым топором. Обезболивающие помогали лишь отчасти. К вечеру он уже лежал, сжав голову руками, с тихим стоном выдыхая сквозь стиснутые зубы: «Господи, как же болит…». Наплевав на его запреты, Анна вызвала «скорую». Врач предварительно исключил инсульт, но настоятельно предложил «всё же съездить в больницу». Макс, конечно, отказался, а растерявшаяся Анна не настояла. Но на второй день он уже не мог терпеть. Его обычно смуглое лицо приобрело землистый оттенок, а пальцы, сжимавшие виски, мелко дрожали. Анна в панике вливала в него всё более сильные анальгетики, но таблетки помогали лишь на час-два.