Ирина Валерина – Водяна (страница 3)

Старуха неожиданно резко двинулась вперёд, заставив Анну вздрогнуть. Заскорузлые, неприятно горячие пальцы вцепились в её руку.

– Ох, и нахваталася же ты городского… – пробормотала Васса, разглядывая маникюр Анны. – Тонкая стала. Небось, диеты енти… А волосы-то какия – светла-аи, длинна-аи… Ни в мать, ни в отца.

Анна выдернула руку и отступила на шаг. Васса лишь ухмыльнулся.

– Ну и запустила же Марья дом, – цокнула она языком, озираясь. – Вон паутина какая, прям фата свадебная!

Старуха деловито поковыляла в «покои», то и дело зыркая по сторонам мутными, но цепкими глазами.

– Извиняй, ласочка, чуни я снимать не буду, полы-то тут да-авно уже не мыты не метены. – Она оглянулась на застывшую в недоумении Анну. – А ты чего с порога не сходишь? Боисся, я тебя слопаю?

Васса громко рассмеялась и, не дожидаясь приглашения, уселась на длинную лавку, стоящую вдоль окна. Платье задралось, обнажив голени в синих прожилках. Кожа на её ногах была странного сероватого оттенка, будто припорошённая пеплом.

Она подслеповато прищурилась, разглядывая детские рисунки на печном боку.

– Гляди ж ты, так и не сошли, не слиняли! Ох, и любила же твоя бабка эти картинки беречь… Ленкины они.

Она резко обернулась к Анне, поймала её растерянный взгляд.

– Чё, не помнишь Ленку-то? Ну конечно… Марья ж тебе мозги-то всё время полоскала настоями своими. – Васса с хриплым звуком прочистила горло – будто ворона каркнула. – А каляки-маляки све-ежие… Интересно, кто ж их тебе к приезду нарисовал, а?

В этот момент на чердаке снова что-то грохнуло. Васса не то что не испугалась – даже бровью не повела.

– Духовица, значить, здеся уже, – равнодушно заметила она. – Явилася, стал быть, не запылилася. Гремить, сердешная. Злуется. Ну то и пусть себе гремить, ты её тока не замай, поняла?

Анна неопределённо мотнула головой. Ничего она не поняла.

– То и ладно. В свой срок всё-ё-ё поймёшь. Я от черничных пирогов настряпала, – сообщила Васса, резко меняя тему. Глядела она при этом куда-то в угол. – Лена моя любила.

Имя прозвучало второй раз, и опять неожиданно. Анна почему-то вздрогнула.

– Лена? – переспросила она, замечая, как старухины глаза сузились, будто отслеживая её реакцию.

– Ага, – Васса сложила руки на монументальной груди и прислонилась спиной к стене. – Внучечка моя. Утопла, дитятко неповинное, у восимьсят девятым.

Она вдруг резко подняла голову и уставилась куда-то за спину Анны.

– Ты чего там шебуршисся-та? Подь-ка сюды, покажь себя!

Анна резко обернулась, но в полумраке сеней никого не было, лишь длинные тени метнулись по стенам.

– Да не гляди ты, нету тама никого! – Васса шлёпнула ладонью по столу. – Собирайся, ласонька, да айда ко мне, пироги есть, пока не остыли! А то знаешь, кто холодное ест?

Она опять оскалила вставные зубы, но теперь её улыбка не показалась Анне такой уж безобидной.

– Кто? – спросила Анна, чувствуя, как спину продирает колким ознобом.

– Мёртвые, девонька моя. Мёртвые.

Старуха неожиданно легко поднялась с лавки и бодро поковыляла к выходу. Поравнявшись с Анной, снова вцепилась в её руку – на этот раз так, словно собиралась куда-то увести, как ребёнка малого.

– Ну что, девонька, чайку попьёшь? Пироги, опять же… Я как раз чайник поставила. Чаёк у меня хороший, с травками полезными. Марьины запасы… последние.

Анна хотела отказаться, но Васса уже тащила её за руку во двор, бормоча:

– И спать у меня сегодня ложися, чай, места хватить. Чего ты тут одна-та будешь? В доме покойница была, сорок дней едва прошло… Негоже. Да и… – она обернулась, блеснув глазом, – не одна ты тут, ох не одна…

За спиной у Анны снова раздался тот самый звук: «тук… тук.. тук» – будто кто-то постукивал по стеклу внутри бабкиного дома.

Больше она не колебалась. Мысль о том, чтобы остаться тут в одиночестве, а тем более ночевать, окунала в панику с головой. Анна захлопнула дверь, запоздало вспомнив про оставленную на столе сумку и ключи в ней, но поняла, что возвращаться не станет. Ноги туда не шли.

Старуха одобрительно кивнула:

– Телефонка твоя в кармане вон, с мужем побалакаешь, а за остальное не боись. В этом доме, девка, всё найдёшь там, где оставила. Хоть через день вернися, хоть через год. Кому тут воровать-та? Да и кто у водяниц возьмёт? Совсем разве беспут какой отчаянный…

Глава 2. Тепло чужого очага

Анна, потерянная в себе, шла за Вассой, как сомнамбула, спотыкаясь о кочки размытой дождями тропинки. Ноги вязли в жидкой грязи, каждый шаг давался через усилие – будто сама заболотная улица неохотно отпускала её, цепляясь за подошвы липкими пальцами.

Старуха бойко ковыляла впереди, её болотное платье – то ли серое, то ли зеленоватое, выцветшее до неопределённого оттенка, – сливалось с сумерками. Только белёсые щиколотки в старых галошах мелькали в темноте, как два бледных огонька, уводящие вглубь трясины.

– Не отставай, девонька, – бросила Васса через плечо. – Ночью тут не то что люди – тени путаются.

Они уже миновали второй заброшенный дом – покосившийся скелет избы с пустыми глазницами окон, – когда ветер донёс запах печного дыма.

Впереди, за покосившимся плетнём, тускло светилось окошко. Жёлтый, дрожащий огонёк казался кусочком луны, упавшим в болото и застрявшим среди мхов.

Дом Вассы, приземистый, сложенный из сосновых брёвен, выглядел меньше бабкиного, но производил впечатление крепко сбитого: он будто врос в землю намертво и не собирался сдаваться ни времени, ни сырости.

Анна остановилась, переводя дух. В воздухе тепло и терпко пахло можжевельником.

– Ну чего застыла? – сухо проворчала Васса, уже поднявшись на крыльцо. Её фигура, освещённая тусклым светом из окна, отбрасывала длинную, неестественно изогнутую тень. – Заходь, коли пришла.

У крыльца на колченогом табурете стоял жестяной таз с дождевой водой. В него с булькающим звуком мерно, без остановки, падали капли из водосточного жёлоба. Анна мимоходом удивилась, откуда берётся вода, потому что дождя с её приезда тут не было, – и в этот момент воздух вокруг неё внезапно наполнился лёгким шуршанием. Она подняла глаза – целая стайка некрупных мотыльков кружилась над крыльцом. В слабом свете, льющемся из приоткрытой двери, их крылья отливали медным блеском, создавая иллюзию, будто в воздухе танцуют искры.

– Фу, напасть! – недовольно цокнула Васса, подхватывая висящую на ограждении крыльца тряпку. Она энергично замахнулась, разгоняя насекомых. – Дурыньки несчастныя! Летять на свет, думають, им тут рай…

Один мотылёк, упрямец, сел Анне на запястье. Его крылышки трепетали, будто от внутреннего жара.

– Огнёвки, – пояснила Васса, грубо смахивая насекомое. – К огню липнуть, пока крыла не спалять. Дак и пусть горять, раз такие глупые! Иди-ка в дом, ласонька, а то пироги стынуть.

Мотылёк, упав на доски, ещё секунду трепыхался, затем замер – его тельце почернело и свернулось, будто выгорело изнутри.

Анна невольно задержала на нём взгляд, но Васса уже напирала, торопила.

– Руки сполосни, – указала она на таз. – И за стол пойдём.

Вода оказалась ледяной. Анна, стиснув зубы, омыла ладони – и вдруг почувствовала, как крохотные скользкие лапки прикоснулись к её пальцам.

Она дёрнулась, но старуха уже подталкивала её в сени:

– Ну ты што, лягухи испугалася? Аль бабка твоя никогда их в крынку не сажала, чтоб молоко не кисло? Забыла всё, городская? Мы ж в Заболотье. У нас лягухов ентих – тьма.

Анна облегчённо выдохнула. Лягушка! Ну конечно! Верно говорят, у страха глаза велики.

Она переступила порог, и её сразу обволокло тёплым дыханием дома – густым, плотным, словно шерстяное одеяло. Пахло румяными пирогами с трещинкам на золотистой корочке, густым до черноты ягодным вареньем, чаем из чабреца и мяты – тем самым, который бабка всегда ставила в глиняном чайнике прямо на самовар, «погреться». И под этими уютными, такими домашними ароматами чудился едва уловимый оттенок ладана – будто стены, пол и даже тяжёлые половики впитали в себя годы воскресных молитв.

Потолки, давно не белёные, желтоватые, как страницы старой книги, низко нависали над головой, но от этого Анна неожиданно почувствовала не стеснение, а странное облегчение – словно бы этот дом взял её под свою обжитую сень, спрятал от всего страшного.

Старуха споро, давно знакомым движением, задёрнула ситцевые занавески с огромными розами, отсекая льнущую к окнам темень, и от этого стало ещё уютнее.

У окна стоял массивный стол на толстых резных ножках – настоящий дубовый богатырь, покрытый потёртой клеёнкой с едва заметными царапинами и порезами. Похоже, хлеб резали прямо по ней, не подкладывая доску. На жестяном подносе дымились пироги, и от них поднимался ароматный парок, колеблющийся в свете лампы. Анна непроизвольно сглотнула слюну – и вдруг перед глазами всплыло воспоминание: она, маленькая, стоит на табурете, а бабкины руки, в коричневых пятнах, ловкие, надёжные, любимые, порхают над столом, раскатывают тесто, показывают, как защипывать край, чтобы начинка не вытекала…

И тут она поймала на себе взгляд Вассы. Старуха стояла у печи, сложив руки на огромной своей груди, и в тусклом свете маломощной лампочки морщины на её лице расходились причудливыми узорами – точь-в-точь как трещины в остывшей золе, серой и рыхлой, где ещё угадываются следы былого жара. Казалось, время не просто прошлось по ней катком изменений – оно выжгло её дотла, оставив лишь эту иссушенную кожу, похожую на потрескавшуюся корку пожарища, под которой уже не тлеет искра.