Ирина Валерина – Водяна (страница 2)
«Да чтоб тебя!» – мысленно выругалась Анна, вытаскивая заветную связку. Последний раз она пользовалась ею много-много лет назад, стоя на этом же крыльце. Старый латунный ключ, покрытый патиной времени, блеснул на тусклом солнце, будто подмигивая ей.
Крыльцо сильно просело, ушло в землю. Анна с опаской ступила на него, ожидая, что в любой момент ухнут под стопой прогнившие доски. Но те пока держали, хоть и неприятно, влажно поскрипывали.
А вот дверь поддаваться не хотела, ключ застыл в замочной скважине как вкопанный. Брошенный дом отказывался признавать – а может, и не мог из-под забитых досками окон почуять последнюю из пр
Внутри сеней робко скрипнула половица, будто кто-то осторожно подкрался к двери.
Наконец ключ громко рыпнул в замке. Разбухшую дверь пришлось несколько раз дёрнуть изо всех сил, прежде чем она неохотно подалась, открывая проход в сенной мрак.
Анна оставила её распахнутой, чтобы не переломать ноги в темноте. Да и проветрить весь дом нужно будет первым делом. Здесь дожди через день, всё отсырело за полтора месяца…
Вопреки её опасениям, воздух внутри оказался хоть и застоявшимся, но вовсе не могильно-сырым. Он был тёплым, густым, и плесенью совсем не воняло – напротив, Анну обдало приятной волной сладковатого запаха травяных сборов, смешанного с пряной прелью сушёных грибов.
Она замерла на пороге, вдыхая знакомый аромат. Пахло так, словно где-то в глубине дома, на грубке, всё ещё стояли те самые железные дырчатые противни с тонкими ломтиками белых грибов и подберёзовиков, которые бабка сушила каждый сезон. Анна даже представила, как они лежат там – сморщенные, потемневшие, но всё ещё хранящие в себе лесную магию.
В сенях, куда падал косой луч света из приоткрытой двери, виднелись висящие по углам пучки трав. Они превратились в серые от пыли веники, густо оплетённые серебристыми паутинными саванами. Но когда Анна неосторожно задела один из них плечом, в воздух поднялось облачко терпкого запаха – будто временной инклюз вдруг дал трещину, выпустив наружу законсервированные ароматы прошлого.
Анна отомкнула ещё одну дверь, ведущую в «покои» – так бабка называла первую жилую комнату, служившую одновременно и кухней, и спальней для неё. Нащупав на стене выключатель, щёлкнула клавишей. Свет ударил по глазам. «Боже, как же тут всё знакомо… Как будто не двадцать лет прошло, а день всего».
В маленькой кухоньке всё так же висели вдоль стены дубовые полки, заставленные разнокалиберными горшочками и банками, набитыми сухими растительными сборами. Печь-лежанка, занимавшая треть комнаты, казалась огромным спящим зверем. Покрывающие её изразцы, некогда голубые, потускнели от времени и местами отвалились, оголив потемневшую глину, но даже в нарушенном строе плиток ещё узнавались причудливые орнаменты, напоминающие волны. Сейчас печь щерилась щербатым зевом – часть кирпичной кладки скололась под острыми углами, и они торчали как драконьи клыки.
Анна прошла через всю комнату, сдвинула в сторону бордовые бархатные портьеры, закрывавшие проход, и выглянула в узкий коридор, где в полумраке угадывалась лестница на чердак – та самая, по которой она бегала в детстве по сто раз на дню в свою мансарду и обратно. Там же, возле лестницы, находились две крохотные клетушки – спальни Катерины и Настасьи. Катя была матерью Анны – правда, недолго. Однажды она ушла на болота за клюквой и не вернулась. Настя, тётка, сошла из дома ещё раньше. Про своего отца Анна не знала ровным счётом ничего, в её свидетельстве о рождении в соответствующей графе красовался длинный прочерк. Бабка растила её с трёх лет и заменила всю семью.
Она задёрнула портьеры обратно, отмахиваясь от поднявшейся в воздух пыли. Той частью дома можно заняться и завтра, сегодня нужно хотя бы немного разгрести беспорядок в «покоях», чтобы было где переночевать. Анна сдвинула к порогу старые домотканые половики, прошла к дубовому столу и водрузила на него сумку. Нашла взглядом веник и совок на привычном месте. Что ж, всё под рукой, самое время засучить рукава… Мысли пошли обыденные, успокоительные.
Но потом она увидела рисунок, и сердце пропустило удар.
На когда-то белёном, но уже давно посеревшем печном боку проступали детские каляки-маляки, выведенные синим и красным мелками. Круги… Палочки…
Анна провела пальцем по шершавой стенке – и отдернула руку. Это были не просто каляки, тут проглядывался сюжет, и нарисовали их недавно, судя по яркости цвета.
Кривой детский рисунок изображал человечков (синий – в юбочке, красный – в штанишках), между которыми стоял человечек ещё меньшего размера, наполовину красный, наполовину синий. Все они держались за руки, растопырив чёрточки-пальчики. А над ними нависало нечто огромное, в чёрном балахоне, с длинными-длинными руками…
Наверху что-то грохнуло, потом дробно раскатилось, будто металлические шарики рассыпались.
Анна вздрогнула всем телом. Шум шёл с чердака.
– Кто-то здесь есть? – её голос прозвучал смешно, по-детски тонко.
Сверху не доносилось ни звука.
От испуга руки мелко дрожали. Анна полезла в сумку за фонариком. Сзади раздался скрип половиц. Она выскочила в сени, увидела, что дверь в клеть-кладовку распахнута настежь.
«Но на ней же замок висел…» – испуганной мышью прошмыгнула мысль.
Анна не с первого раза включила фонарик, шагнула ближе. Из кладовочной тьмы тянуло болотной сыростью. В луче света что-то блеснуло.
За порогом клети, в луже грязной воды, лежал браслет со ржавым колокольчиком. На силиконовой неширокой резинке, рассчитанной на детское запястье, угадывалось имя, написанное шариковой ручкой. «Лена».
Жалобно и ритмично заскрипели ступеньки лестницы: туп-скрип, туп-скрип – словно невидимый гость осторожно спускался приставным шагом, делая паузу на каждой ступеньке.
Анна застыла, погружаясь в ледяную купель паники, но в этот момент в кармане пронзительно затрезвонил телефон. Скрип прекратился.
– Ты нор…ально добралась? – голос Макса пробивался сквозь шипение помех.
– Да, но тут что-то… – Анна обернулась к двери. На лестнице опять скрипнула ступенька. – Странное.
– Напр…ер? – выплюнула трубка недожёванный вопрос Макса.
– Будто… – Она замялась, не зная, как объяснить рисунки, шум или шевелящиеся занавески. – Будто живут тут…
На том конце связи громко хрустнуло, словно кто-то наступил на сухую ветку.
– Может, зверьё какое прибилось? – предположил Максим, и в этот момент его голос совсем отдалился и неестественно «поплыл». – И-л-ли-и… местны-ы-ые…
– Что? Макс? Что с тобой? Голова сильно болит?
– …олит…– голос мужа распался на цифровые клочья. – …верни…
Разговор прервался. Анна судорожно сжала телефон, будто это могло восстановить связь. Экран погас, отразив на секунду её широкие, полные ужаса глаза.
В жестяную миску глухо капнула вода из рукомойника. Три раза.
Тук… Тук.... Тук…
Как будто кто-то просился в дом. Кто-то, кого ни в коем случае нельзя впускать.
Анна выскочила из кладовки, метнулась ко входной двери. Врезалась плечом в дверной косяк, но не почувствовала боли – только ледяной ужас, сковывающий мышцы. Сердце колотилось где-то в горле.
Дверь захлопнулась с глухим стуком. Руки тряслись, пальцы бестолково скользили по многажды крашеному железному крюку, никак не попадая в петлю.
«Господи, господи…» – беззвучно шептала она. Паника ревела в ней обезумевшим зверем: хватай сумку, беги отсюда, вернись в город! Но другой голос, холодный и рациональный, отрезвлял: если сбежишь сейчас – всё потеряно. Дом. Макс. Будущее. Всё, что так долго строила.
Наконец крюк впился в петлю с металлическим хрустом. Анна перевела дух.
Тук!.. Тук!.. Тук!..
Размеренный стук повторился – но теперь он шёл явно снаружи. В дверь действительно стучали. Анна замерла, прижав ладонь ко рту.
– Эй, новосёлка! – хриплый голос за дверью прозвучал так громко и неожиданно, что она вскрикнула. – Чего дёргаешься, как заяц? Дверь перед носом мне заклямкнула! Открывай, пока я ноги не промочила!
В щели между рассохшимися досками мелькнуло что-то яркое. Анна, всё ещё дрожа, откинула крюк и приоткрыла дверь.
На крыльце, опираясь на самодельную трость, стояла крупнотелая старуха в ситцевом платье цвета болотной тины и резиновых галошах на босу ногу. На голове её, повязанной кислотно-красным платком, красовалась клетчатая мужская кепка с выгоревшим козырьком.
– Васса я, Васса Петровна, – представилась старуха, не дожидаясь вопроса. – Огнева, значить. Соседка я бабки твоей покойной. Забыла меня, поди? – Она фыркнула, обнажив ряд акриловых вставных зубов. – Ну да ладно. Принимай гостей, стал быть!
Анна машинально посторонилась. Старуха ввалилась в сени, с ходу заполнив собой всё пространство. От неё пахло дрожжевой опарой, ягодами и чем-то резким, спиртовым – не то сердечными каплями, не то самогоном.
– Здравствуйте, Васса… Петровна, – автоматически пробормотала Анна, замечая, как старуха пристально разглядывает её руки. Только сейчас она осознала, что всё ещё сжимает тот злополучный браслет.
Васса хмыкнула:
– Здрастя, значить… Двадцать лет не приезжала – и вдруг здрастя. Марья-то твоя вон как звала, звала… Сидела тама, в окно все глазыньки проглядела. – Она ткнула клюкой в сторону чердачной лестницы. – А ты и ухом не вела.