Ирина Ваганова – Одинокая свеча Берегини (страница 4)

Оливия отчаянно качала головой и сжимала пальцы в кулаки:

– Почему я? Почему только мы, неужели нет других… вратарниц?

– Тебе дана великая сила, птичка. Пока дар спит, но как только ты примешь своё предназначение сердцем, он откроется.

– Страшно, батюшка, – шептала Оливия. – Я не осилю. Можно мне просто вернуться домой?

Она теперь и не вспоминала о том, какая нужда привела её в монастырь, и зачем она кинулась к старцу. Несчастной девице хотелось оказаться в родном гнёздышке, запереться в своей комнате, спрятаться с головой под одеяло и забыть жуткое видение с горящей свечой и разверзнутой бездной.

– Ты свободна, птичка, – с болью в голосе сказал Савватий, – но я должен тебя предупредить. У твоего возвращения к прежней жизни будут последствия.

– Какие? – Оливия подняла на старца полные слёз глаза. – Я умру? Меня погубят в семье Барановых?

– О твоей судьбе в замужестве я ничего сказать не могу, а вот что касается Черникиных…

– Родителей? Братьев? – испугалась девушка.

– Видишь ли, птичка, пренебрегая предназначением, ты запустишь уничтожение своего рода.

– Как? – Оливия вскочила, прижала к груди ладони, повернулась к иконе и горячо взмолилась: – Этого не может быть! Нельзя, чтобы моя слабость привела к таким ужасным последствиям.

– Твой отец, птичка, тоже не верил, что погубит семью, спасая дочерей. Ты ведь знаешь, что случилось после замужества Лидии? Свадьба Веры усугубила ситуацию. У Дмитрия Петровича и Евдокии Васильевны осталась одна дочь и последняя возможность для спасения.

– Что вы хотите этим сказать, батюшка?

– Дерево, не давшее обещанный плод, будет срублено.

Оливия закрыла лицо ладонями, плечи её задрожали, раздались громкие всхлипывания и причитания.

Теперь Оливии открылся весь ужас её положения. Венчание с нелюбимым, даже вызывающим чувство омерзения человеком, отнюдь не самое страшное. Решившись на этот шаг, она погубит самых близких и дорогих её сердцу людей: отца, матушку, братьев – Харитона и Константина. Дмитрий Петрович готов был жертвовать ради спасения дочерей собой, супругой и сыновьями, но каково будет самой Оливии принять эту жертву? Каково ей будет жить, зная, что её малодушие погубило весь род, что братья не познали семейного счастья, что родители умерли в нищете и болезнях?

– Я не знаю, как поступить, батюшка, – не отнимая ладоней от мокрого лица, простонала Оливия.

– Срок ещё не наступил, птичка, – продолжая ласково гладить её по волосам, с улыбкой говорил старец, – помедли, поразмысли. После примешь решение.

– Как же после? – девушка посмотрела на Савватия, часто-часто моргая. – В монастыре остаться не позволяют, домой возвращаться нельзя, вот-вот сваты придут. Когда мне размышлять?

– Переночуй здесь, у меня. Утром посетители за благословлением придут, с ними в паломничество отправишься, вот и будет время помолиться, вразумления у Господа попросить.

Оливия огляделась, увидела одну единственную узкую лежанку.

– Да где ж мне оставаться? Нет у вас места.

– Тюфяк на лавке, а чистую постель возьми в сундуке.

– А вы как же, батюшка?

– Молиться буду всю ночь. Не тревожься обо мне, птичка. Отдыхай, сил набирайся.

Девушка поблагодарила Савватия, поклонилась ему и, сгорбившись словно старушка, пошаркала в дальний угол. Сил едва хватило на то, чтобы расстелить две простыни и поверх второй раскатать шерстяное одеяло. Упав на лежанку, повозилась, устраиваясь хоть как-то, и уснула.

***

Спала измученная душевными тревогами девушка недолго – два или два с половиной часа. Но благодаря доброму благословению старца успела отдохнуть. Пробудившись, не сразу вспомнила, где находится. Лежала, всматриваясь в пляшущее пятно света и вслушиваясь в бормотание батюшки Савватия.

Ночь опустилась на скит, и студёный ветер зашептал среди сосен, словно предупреждая о надвигающейся беде. Старец сидел за столом, освещённым свечой, чей мерцающий тёплый свет отбрасывал на стены длинные, дрожащие тени. Постепенно вспомнилось всё: как пришла в скит за советом, как испугалась обещанных испытаний, как уснула на лежанке в дальнем углу. Дыхание было прерывистым, сон беспокойным, что неудивительно, ведь известие о высоком и ответственном предназначении стало для Оливии страшным ударом.

Савватий склонил голову, шепча покаянные фразы, он признавал себя немощным и недостойным рабом, потому что не сумел объяснить несчастной девице неотвратимость её согласия на подвиг берегини этой земли.

Сердце колотилось в груди Оливии, словно предчувствуя опасность. Она жалела себя, волновалась за родню, сочувствовала отшельнику и никак не могла принять решение: следовать определённому свыше долгу или свернуть с опасного пути. Вдруг тишину прорезал зловещий шорох – тени за окнами начали сгущаться, словно живые, меняя форму, издавая приглушённые стоны, похожие на шёпоты заблудших душ. Свершилось! Тёмные силы почуяли опасность и не стали откладывать нападение на будущую вратарницу – ту, которая способна запретить чудовищам прорваться из потустороннего в верхний мир.

Савватий встал, вскинул седую голову, его глаза загорелись внутренним светом. Он поднял крест, и голос его зазвучал, тихо, но уверенно читая молитву, слова которой вибрировали в воздухе, словно невидимый щит. Огонь свечи стал ярче, распространяясь по комнате. Темнота за окнами скита сгущалась, как живая. Из чёрного чрева вырвались страшилища – искажённые тени, чьи формы клубились и уплотнялись, напоминая смесь дыма и чёрной смолы. Их тела извивались, менялись, иногда напоминая когтистые лапы, иногда – длинные щупальца с острыми, как бритва, кончиками. Глаза чудовищ горели жутким красным светом, пронизывающим душу холодом и ужасом.

Слуги тьмы ворвались в келью с шипением и глухим стуком, будто падающие на пол обуглившиеся балки. Несколько чудищ устремились к Савватию, упорно прорываясь сквозь его молитвы и священные слова. Они хватали старца когтищами, обвивая и сжимая, словно тёмные змеи, пытаясь лишить дыхания и силы. Оливия пряталась в углу, её тело дрожало, сердце билось так громко, что казалось, его слышат даже за пределами скита. Глаза девушки широко раскрылись от ужаса – ей впервые в жизни показались не просто тени, а живые воплощения ночных кошмаров, посланные из глубин ада. Она чувствовала, как холод проник в каждую клетку, словно сама смерть нависла над ней.

Особенно страшно стало, когда чудовища навалились на Савватия. Они рвали одежду старца, плевались огненной слюной, рычали и шипели. В какой-то момент Савватия стало швырять из стороны в сторону, будто неведомая сила схватила его, подняла в воздух и теперь забавлялась, играя телом старика как мячиком. Подвижник терпеливо сносил издевательства, не переставая произносить молитвы и ограждая крестом дальний угол, где пряталась его гостья.

Глядя на старца, который не сдавался, не отступал, несмотря на боль и усталость, Оливия осмелела. Страх не исчез, но в сердце зародилась отвага – тихое, но твёрдое пламя, готовое разгореться. Девушка шагнула вперёд, и её руки начали светиться мягким голубым светом, словно откликаясь на древнюю силу, скрытую в её крови. Ещё не владея своим даром, но переполняясь решимостью помочь Савватию, юная берегиня резко выбросила вперёд руки, направив сверкающие голубым светом молнии в гущу клубящихся теней – прорву, из которой продолжали выползать чудовища. Ответом стал рёв тысячи мерзких глоток, захлебнувшийся в ту же секунду и превратившийся в жалобный скулёж.

Старец заметил это и, едва улыбнувшись, кивнул ей, призывая не бояться. Он поднял крест и продолжил читать молитвы, его голос звучал как гром среди шторма, разрывая тьму и сковывая чудовищ невидимыми цепями света. В каждом слове была сила, накопленная веками, и каждое слово отбрасывало назад нападавших. Оливия, вдохновлённая примером старца, начала повторять молитвы, её свет усиливался, словно поддерживая и укрепляя Савватия. Вместе они стали стеной против тьмы – старец с крестом и молитвой, девушка с пробуждённой силой и решимостью. Страшилища извивались и шипели, но, потеряв связь с изначальной тьмой, не могли пробиться сквозь яркий свет, который исходил из сердца скита, от двух людей – тех, кто не боялся встретить тьму лицом к лицу. В этой битве зарождалась новая надежда, и Оливия осознала: она способна идти дальше, помогать и защищать, несмотря на страх и неизвестность. Всё, что для этого требуется: решимость и поддержка Света.

Тени за стенами скита не желали отступать, они принимали пугающие формы – искривлённые силуэты с горящими глазами, шевелящиеся, словно дым или жидкая тьма. Они касались окон, скребли по стёклам когтями, не оставляя попыток проникнуть внутрь. Чтобы помешать им, Савватий совершил крестный обход, окропляя святой водой каждый уголок, и слова акафиста звучали как цепи, связывающие и сдерживающие зло. Ветер за окном усилился, завывая и поднимая листья, будто сама природа содрогалась от борьбы. В кульминационный момент старец вознёс руки к небу, произнося заклинание, передаваемое подвижниками веры из поколения в поколение. Свет вокруг скита вспыхнул ярче солнца, и тени рассеялись, как дым под порывом ветра. Тишина вновь воцарилась, и в окне мелькнула светлая птица – знак защиты свыше. Савватий опустился на колени, благословляя Оливию, чьё сердце теперь наполнялось верой и силой. Эта ночь стала её первым испытанием – пробуждением дара и началом пути, освещённого светом и надеждой.