Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 18)
Впереди мирно покачивался в седле Мусабай. Есть ли у него какая-нибудь мечта? Должна быть. Не может человек идти на смертельный риск единственно ради прибытка!
Караван подошел к воротам крепости. Работники развязывали вьюки, доставали товары, назначенные в подарки кокандским чиновникам.
...Двое единоверцев сидели в петербургской квартире на полу, устланном дорогим ковром, и пили чай по-казахски с чухонскими густыми сливками, лишь отдаленно похожими на степной каймак, потому что совсем другая в степи трава, ах какая там трава!..
Они вспоминали долгое странствие в Кашгар и опасную жизнь в городе, где трудно содержать коня, но еще труднее сберечь голову. На другой день Валиханов повез Мусабая к Егору Петровичу Ковалевскому. Директор Азиатского департамента с наслаждением расспрашивал семипалатинского купца о ценах на восточных ярмарках Российской империи, о товарах, идущих из Западного Китая, добивался от Мусабая совета, чем должна торговать Россия. Иной раз Мусабай лез за ответом в пухлую, изрядно замасленную памятную книжку. Поначалу робевший, он вовсе освоился в петербургском богато обставленном кабинете и в том, что знал, неуступчиво спорил с Егором Петровичем.
По распоряжению Ковалевского пошли в ход бумаги о награждении медалями и почетными халатами торговых людей, участвовавших в Кашгарской экспедиции, об отведении Букашу пастбища для его лошадей и верблюдов, об отпуске из Тобольской казенной палаты для покрытия расходов по Кашгарской экспедиции 2111 рублей 54 копеек.
Тем временем Валиханов показывал семипалатинскому купцу петербургскую жизнь. В этом занятии он не мог бы сыскать лучшего помощника, чем Всеволод Крестовский.
Они повезли Мусабая во французский театр. Купец невозмутимо сидел в ложе, разглядывал сцену, оркестр, гвардейские мундиры, заполнившие партер.
В другой раз поехали на Черную речку к цыганам. Знаменитый хор пел для троих гостей. Крестовский здесь был как свой, и царица хора согласилась выпить с гостями бокал шампанского. «Богатый», — сказала она, кивнув в сторону Мусабая. «Какие же у богатого приметы?» — спросил Крестовский. «В глазах деньги», — усмехнулась цыганка. Мусабаю ее пение не понравилось — низкий, грубый голос. У женщины голос должен быть высокий, сладкий, как мед.
Еще возили Мусабая по магазинам — русским, французским, английским, немецким... Крестовский восхищался, как Валиханов толмачит с европейских языков. Впрочем, петербургские магазинщики и семипалатинский караванбаши сразу же находили общий деловой язык.
Сидит Мусабай в ватном халате, сидит напротив него нафабренный француз в кургузом сюртучке. Мусабай — мастер водить караваны по опасным дорогам, отстреливаться от разбойников. Француз — властитель карманов и сердец российского барства. Кто же из них умнее, кто хитрее? Вот бы дать Мусабаю дороги без разбойников, торговые города азиатские без вечных смут и междоусобиц. Развернулся бы там русский подданный Мусабай Тохтабай-улы Касымов.
Сидит Мусабай, преет в ватном халате, а напротив него сухопарый англичанин показывает «английское лучшее в мире огнестрельное оружие». Немец напротив Мусабая шибко интересуется, можно ли вывозить из киргизской степи бараньи кишки на предмет производства «лучших в мире немецких колбас». Русский мануфактурщик рад-радешенек личному знакомству с семипалатинским караванбаши, рад случаю выспросить пообстоятельнее, какой узор охотней раскупается на базарах за Бухарой.
Валиханов переводит деловые разговоры, переводит хитрые вопросы и не менее хитрые ответы. В памяти встает Кашгар, где прожил опасно столько месяцев, и все же ушел живой, да еще с проводами почетными от кашгарского начальства. Однако сказывал по приезде в Петербург Мусабай, что передавали ему из Кашгара такую весть: когда ушли семипалатинские купцы, спохватился аксакал Нурмагамбетдатха и послал за ними погоню, чтобы дознаться, кто же из семипалатинцев русский переодетый офицер. Но уж так расчетливо спохватился аксакал, что погоня его, даже скача во весь опор, только хвост увидела уходящего в русские владения каравана.
«Не кто иной сохранил нам жизнь, как бог торговли. У греков Гермес, у римлян Меркурий... Бог торговли и согласно мифологии покровитель вестников, а также, и всех путешествующих, — говорит сам себе Валиханов. — Купца грабят, стригут, как овцу, но купца не убивают. Торговля священна. Кокандский хан посадил в Кашгаре своего аксакала как политического резидента и дал ему же обязанности торгового консула. Значит, аксакал всегда будет заинтересован в том, чтобы больше караванов приходило в город, больше купцов вело торг на базаре. Там держат с давних лет свои фактории индусы, бухарцы, таджики, персы, афганцы, армяне. С русской стороны раньше приходили русские купцы, а также грузинские, казахские, татарские... Аксакал знал, что делал, когда 11 марта самолично проводил за городские ворота семипалатинский караван и ласково попрощался с молодым кокандцем Алимбаем. Бог торговли пока что сильнее бога, покровительствующего наукам, в том числе и географии... Экспедиция в Кашгар была рассчитана точно и дальновидно».
Он вспоминает прощание с Кашгаром. Чаукен тоже проводила его до городских ворот, и там они простились. Она никогда не говорила Алимбаю, что догадывается о чем-либо, но, конечно, она догадывалась, не могла не догадываться — его жена, самый близкий человек...
«Когда-нибудь, даже очень скоро, — говорит сам себе Валиханов, — я постараюсь снова поехать в Кашгар. Если бы Россия могла учредить там свое консульство! Это ведь очень нужно, это необходимо. Я охотно поехал бы русским консулом в Кашгар...»
— О чем ты задумался? — спрашивает его Крестовский.
Валиханов молчит, рассеянно достает из кармана изящный портсигар.
— Что за прелестная вещица! — Крестовский просит показать ему портсигар и озадаченно разглядывает чеканку: в уголке крыса, сверлящая земную кору. — Как можно истолковать сие изображение?
— Наверное, крыса изображает геолога, — охотно объясняет Валиханов. — Мусеке, не попытаетесь ли найти иное толкование?
Мусабай с точностью до унции взвешивает на ладони серебро портсигара, разглядывает рисунок:
— Крыса в доме очень худо, совсем худо... — он хочет еще что-то сказать и хмуро умолкает.
Для Крестовского разъезды по Петербургу с кайсацким принцем и с экзотическим восточным купцом — праздник. Молодой поэт влюблен в Чокана и влюблен в загадочный Восток. Пройдут годы, и это увлечение поведет Всеволода Крестовского к эмиру Бухарскому и в Туркестанский край. Он одним из первых займется археологическими раскопками в Самарканде, напишет книги о своих путешествиях по Средней Азии... А пока что он настойчиво уговаривает Чокана и Мусабая :
— Не съездить ли нам в мечеть? Я никогда не видел мечеть изнутри. Должно быть, очень любопытно!
— Да ничего интересного там нет... — говорит Чокан.
Мусабай недоволен назойливым любопытством христианина. Мусабай недоволен равнодушием Чокана к вере отцов. Но своей поездкой в Петербург он доволен. Букаш Аупов, умнейший из семипалатинских купцов, может убедиться, что Мусабай годен не только водить караваны в Кашгар, но и ездить в Петербург. Трудно уберечь коня в Кашгаре, но кто сказал, что все легко и просто в Петербурге, хотя тут и не приставят к горлу кривой нож...
Денежные расчеты правительство ведет с Букашем и Мусабаем через Тобольск, но Мусабай поплакался, что сидит без гроша, и султан Валиханов лично получил под расписку и привез из казны шестьсот рублей серебром. Сын Чингиса в русской столице влиятельный человек, у царя в чести. Мусабай не забудет об этом рассказать в Семипалатинске — пусть вся Степь знает, как возвысился род Валихановых. Широко распустить добрые вести — честная плата султану Валиханову за все, что он сделал для Мусабая. Ну а сколько стоит плохая весть? Она тоже недешево ценится, если несет в себе предостережение...
На прощание Мусабай просит у Чокана еще разок поглядеть на портсигар чистого серебра. Что значит крыса, сверлящая в уголке? Один из единоверцев намекнул как-то Мусабаю в мечети, что другой их единоверец, состоящий ныне в солдатах, приставлен своим начальством в соглядатаи к третьему их единоверцу, Мухаммеду-Ханафие Валиханову.
Эту весть догадливый Алимбай оценивает по достоинству.
— Спасибо, Мусеке. Старая дружба не забывается.
Можно не сомневаться, что такая особая подробность валихановского возвышения в Петербурге станет известна Букашу и обдумана всесторонне, но от Букаша дальше никуда не пойдет. Прочна связка, соединяющая карьеру султана Валиханова с восходящим семипалатинским торговым домом.
Россия в Лондоне
От сомнений избавил голос за спиной:
— Аркадий Константинович, вас просят-с... В каюту-с...
Камердинер князя привел Трубникова в помещение первого класса. Князь Иван Иванович занимал здесь одну из лучших кают. Он был в отличном настроении :