Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 20)
В Лондон они приехали к концу августа. В столице английских туманов стояли ясные солнечные дни. Князя пригласил в свой замок какой-то баронет. У Трубникова был с собой адрес человека, к которому должны обращаться русские, желающие повидаться с издателем «Колокола». Он пошел по адресу, и ему сказали, куда ехать, в какой день и к которому часу. Трубников не ожидал, что все связанное со встречей, волновавшей его столько времени, заставлявшей наедине с собой повторять слова, с которыми он войдет, с которых начнет, — что все это будет слажено так по-европейски четко и деловито.
Издатель «Колокола» жил в дачном пригороде Лондона. Дом оказался английского склада, но что-то родное, русское, не выставленное на виду, растворилось в самом воздухе. Трубникова провели в гостиную и сказали подождать. Он сел, ощупывая в кармане конверт с потанинским письмом.
В гостиную вошел хозяин, знакомый по портретам, ходившим среди молодых его поклонников. И вспыхнула радость, будто не встретился впервые, а узнал давно любимого человека... После, рассказывая Потанину и Валиханову о встрече в Лондоне с героем России, Трубников не мог в точности передать, что ему сказал Герцен в первую минуту, какие слова. Произошло так оттого, что хозяин вышел к приезжему русскому с обычным приветствием, с вежливым вопросом — как доехал и удобно ли живется? — а Трубников настроился на такой высокий лад, что первые слова — слишком заурядные для Герцена! — разминулись с взволнованным посетителем незамеченные.
Потом он сидел в кресле напротив Герцена и рассказывал о петербургском кружке сибиряков. Герцена интересовало положение Сибири, где все прелести русского бюрократизма расцветали пышным цветом. Оттуда уже писали в «Колокол» и о сибирском лихом мздоимстве, и о тяжком положении арестантов, и о каторжном труде в сибирских рудниках. Из Лондона Сибирь рисовалась подвалом, в котором много золота, меху и другого добра, но который холоден, занесен снегом. И теперь Герцен не мог не быть обрадован вестью о том, какое там объявилось новое молодое поколение. Трубников рассказал ему и о молодом казахе, исследователе Средней Азии Чокане Валиханове и о брате его Макы, замеченном Тарасом Шевченко.
Издатель «Колокола» хотел знать об отношении инородцев к России.
— Так, значит, Валиханов говорит: мы, русские...
— Да, это его привычные слова... Мы, русские, более знаем ирокезцев, чем своих подданных... Нам, русским, непростительно пренебрегать изучением Средней Азии...
— Значит, он осознает и свою принадлежность к русскому освободительному движению?
— Непременно.
— А я ведь что-то слышал здесь, в Англии, об экспедиции Валиханова. Да, им заинтересовались. Не сомневаюсь, что его доклад в Русском географическом обществе привлечет внимание английских газет[20]. Валиханов переполошил кое-кого. Здешние политики высказывают намерения сделать Афганистан и другие пограничные с Индией владения преградой между Англией и Россией.
Тема эта, впрочем, не была интересна Герцену. Он снова стал спрашивать о сибиряках, о Потанине, решившем отказаться от путешествий в глубь Азии ради работы в России. Словно предвидел издатель «Колокола», что Григорий Николаевич станет в дальнейшем деятельным его корреспондентом.
Трубников рассказал Герцену о расколе среди сибиряков — на решительных и умеренных.
— С кем же вы? — спросил Герцен.
— Я сторонник самых решительных действий! — краснея, выпалил Трубников. — Шевченко пишет: чтобы Россию разбудить... обух всем миром закалить да наточить топор острее. И вот тогда уже будить...
— Русская молодежь увлекается стихами Шевченко... Как славно! Он такой же народный, как наш Кольцов, но он еще и политический деятель России, борец за свободу... — Незадолго до визита этого юноши Герцену через множество дружеских рук был передан «Кобзарь», изданный в Петербурге, и с книгой — письмо Тараса Шевченко — без прямого обращения, но понятно кому адресованное: «Посылаю Вам экземпляр „Кобзаря“, на всякий случай без надписи. Передайте его А. И. с моим благоговейным поклоном».
Трубников уходил из английского пригородного дома с кружащейся от счастья головой.
Князь успел вернуться от баронета и подремывал в гигантском кресле. Увидел Трубникова и забарабанил по резному подлокотнику сухими белыми пальцами:
— Значит, все-таки были? — пальцы князя выстукивали охотничий сигнал. — Значит, не преминули нанести визит почтительный беглому соотечественнику?
Трубников молчал.
— У Искандера изволили побывать? — атаковал князь. — Вижу, вижу, как глаза-то горят!
— Был! — Трубников не считал своей секретарской обязанностью вступать в объяснения по этому поводу.
— Ну, вы-то, сударь мой, ладно, с вас какой спрос... — проворчал князь. — Младые ваши мечты!.. Но скажите мне на милость, почему у господина Герцена искал покровительства князь Голицын, когда концертировал здесь со своим русским оркестром и буйствовал по обыкновению?.. Нешто в Лондоне нет русского посланника? С какой стати в Лондоне от империи нашей два посольства сидят — одно законное, а другое противозаконное, но не менее влиятельное... Раскройте-ка тетрадь, Аркадий Константинович. Мысль сию считаю должным занести в путевой дневник...
В конце августа они возвратились в Петербург. А через изрядный промежуток времени в «Колоколе» появились строки, лишившие покоя омское начальство. «...Теперь хотя (немного) о Киргизской степи. Известно, что киргизы Средней орды платят ясак, то есть определенную часть своих стад, впрочем натуральная уплата лошадьми, баранами и прочими давно уже заменена денежною. Это, по-видимому, самый рациональный налог... потому что распределяется пропорционально имуществу. Но увы! На деле оказывается совсем не то... кто хочет откупиться от непомерного ясака, должен бывает дать чиновнику, чтобы он уменьшил показанное число голов... Из этого составляют себе состояние не только члены приказов, но и первоприсутствующие лица областных правлений, особенно омского...»
Как заведено, свежий номер «Колокола» прислали Петру Петровичу Семенову. Он сразу угадал автора критических строк. Двух авторов, ему прекрасно известных...
Петербургское лето
Под Валихановым был конь арабской породы, русского государственного завода.
Макы, сидевший на ступеньках террасы, поднял стриженую голову от кропотливой работы — в руках у него был почти законченный деревянный конь с длинной косматой гривой и пышным хвостом. Валиханов издали видел, что брат, каждое утро приходивший глядеть на натуру, на Сонину лошадку, на русского араба, все же резал степного скакуна, выносливого, приземистого, умеющего копытами отбиваться от волков.
Грум помог Соне сесть в седло.
— Прошу тебя — осторожно! — окликнула с террасы Лизавета Кирилловна.
— Да, мама! — был нетерпеливый ответ.
Валиханова восхитило чисто русское умение произнести «да» как «нет». Все его чувства были сейчас обострены, и многое уже знакомое он открывал для себя словно впервые.
Лето катилось под горку — конец июля. Но трава на газонах поражала сочностью. В Степи об эту пору все пожухло, побурело. Там сушь великая, а тут, на русском Севере, все лето дожди. Там ветер несет колючий песок, а тут в ветре капли влаги. Там смуглые лица и узкие глаза, а у Сони щеки розовые и глаза распахнуты светло... Там одно — тут совсем другое. Мог ли он забыть?
Они ехали рядом по лесной дороге. В лесу Валиханов чувствовал себя потерянно, иной раз при всем топографическом опыте сбивался с дороги и плутал. Он предпочел бы для прогулок открытое поле, но Соня любила лес. Недавно он заметил, что лес стал как-то необычно шуметь: с чего бы это? «Осень скоро, вот и шумит», — сказала Соня. Она не знала, как зовутся иные деревья и кусты, а что к осени лес тревожится, знала всегда.
— Нынче мы раньше съезжаем с дачи, — сказала Соня.
Где-то далеко тоже готовятся откочевать на зимовья, разбирают юрты, вьючат на верблюдов. Один маститый географ утверждал, что верблюды водятся только там, где растут пальмы, верблюды не могут жить без пальм... Как смешны бывают маленькие заблуждения великой науки описания земли...
Когда память его занялась верблюдами и пальмами, почтенным заблуждением, которое однажды опроверг Семенов, — Валиханов понял, что готов плутать в густой чаще досужих мыслей и не искать впереди просвета... Лишь бы ехать и ехать неведомо куда рядом с милой барышней в плоской шляпке, надвинутой на лоб. Это было из рук вон скверно — хуже не придумаешь. Ведь все решено и незачем откладывать.
— Софья Николаевна, — начал он в тоне напря-жейно-небрежном, — я нынче приехал попрощаться с вами...
Она быстро обернулась.
— Вы уезжаете?
— Да. То есть нет...
— Вы говорите неправду. Зачем?
«Надо бы вспомнить, — подумал он, — куда же девался тот камешек зеленый, „ешек-тас“, что был со мной в Кашгаре. Я не мог его выбросить, хотя и не верю в талисманы. Наверное, он в Омске остался, среди запрятанного в кунгурский сундук маскарадного одеяния Алимбая... Зря не прихватил я свой „ешек-тас“ в Петербург».