Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 22)
Подпоручик султан Сейдалин был весьма доволен собой и своей ролью в Петербурге. Он с гордостью рассказывал Чокану, как почетно встречают в столице депутацию султанов. Взахлеб описывал поездку к государю в Царское Село: сначала на поезде, а потом придворными экипажами во дворец. Государь вышел в белом мундире, в брюках с желтыми лампасами и сказал Джантюрииу: „Благодарю за прошедшее и надеюсь на будущее“ .
— Так и сказал? — переспрашивает Валиханов.
— Слово в слово! — сияет Сейдалин.
„Не много же у государя в запасе исторических фраз“, — Чокан припоминает, что такое же изречение досталось недавно стоявшему впереди него генералу, кавказскому герою.
„Благодарю за прошедшее и надеюсь на будущее... Русское правительство видит в султанах свою главную опору в Степи... Пусть дурак, но султан...“ Чокану вспоминается, как по пути в Кашгар караван удостоился видеть султана Джангазы, правителя джалаиров. Султан вошел в юрту особой походкой жирного гуся, отличающей владык Степи от простых смертных. Сел на почетное место и долго, важно молчал. Наконец обвел всех глазами и произнес двустишие: „У джалаиров много баранов, у Джангазы много дум“. Сказал и опять умолк. С караванщиками беседовал его помощник, которого казахи прозвали „заседателем“. Для степняков все чины „заседатели“ и „майоры“. Самых корыстных зовут „асессорами“. Это бранная кличка. Она пошла от асессора Ивашкевича, лютого взяточника, ненавидимого всей Степью. Кто бы мог подумать, что польский дворянин, сосланный в Сибирь за участие в тайном обществе „Черные братья“, откажется от прежних убеждений и станет подлее всех гоголевских типов?.. Или вовсе не было у него высоких убеждений? Лишь ненависть к русским — как теперь лишь презрение к азиатскому народу, кочующему по Степи.
При той встрече на земле джалаиров спутники Джангазы спрашивали караванщиков, где научиться „закону“, как отбиваться от „асессоров“. А то берут на казенные работы лошадей, быков и не отдают назад. Или по оговору отправят казаха в „сверленые горы“, то есть на каторжные рудники.
Об этих расспросах думает Чокан, когда слушает хвастливые рассказы Сейдалина, что правительство нынче советуется с султанами, как устроить более рациональное управление Степью. Множество перемен обещано во всех сферах сразу же, как решится крестьянский вопрос.
— Не принесет пользы, — толкует Чокан Сейдалину, — если применить к инородцам те же уложения, что и для оседлого русского населения. Надо исходить из обычаев каждого народа, из его истории.
Наконец, надо спросить, каковы потребности народа.
— Народ невежествен, — возражает Сейдалин. — Народ не имеет своего мнения. Спросите десятерых казахов о чем-нибудь одном, и вы получите десять разных ответов. Который же из десяти назвать мнением народа? Поэтому правительство предпочитает выслушать людей знатных, уважаемых, стоящих во главе родов...
— Вы правы... Вы правы в том, что мнение людей невежественных нельзя принимать за мнение всего народа. Самое трудное дело на свете — понять, в чем же состоит действительная народная потребность. Однако мнения привилегированных классов есть всегда отрицательное выражение истинных народных нужд...
— В каком смысле отрицательное? — настораживается Сейдалин.
— Интересы богатых и знатных людей, даже в обществах высокоцивилизованных, бывают большей частью враждебны интересам массы, большинства.
— Я вас не понимаю! Вы социалист? — Сейдалин хмурится. — В Степи рассказывали о вашем неосмотрительном поведении в столице. Будто вы присутствовали на параде на Марсовом поле и, когда один весьма уважаемый человек возмутился, что его толкнул какой-то мужик, и потребовал почистить публику, вы дерзко крикнули ему, что Разин превосходно „чистил публику“?
— Не крикнул, а убедительно вразумил.
— Ваше поведение в Петербурге начинает беспокоить, и весьма, — Сейдалин не уточнил, кого именно беспокоить. — Нам известно, что вы посещаете людей, не пользующихся доверием правительства. Вас видят в Сибирском кружке. — Миловидный подпоручик, заметно смущаясь, выкладывает Чокану все, что было наверняка кем-то велено сказать. — Вы представляете здесь интересы казахов. Ваши ошибки могут повредить всем нам...
— Казахам принадлежит первое место среди всех народов, входящих в состав Российской империи, — говорит Валиханов. — Прежде всего по многочисленности. В русском подданстве сейчас восемьсот тысяч казахов, и со временем присоединятся еще новые роды. На нас опирается вся среднеазиатская торговля России. Хлебопашество, горные разработки, судоходство, кожевенное дело и многое другое связывают нас экономически с центральными губерниями России. И наши надежды на будущее связывают казахов с русскими. Народ наш принадлежит к числу наиболее миролюбивых. Он может быть понят любым другим народом через свою богатую литературу... — Валиханов видит, наконец, на лице Сейдалина живую заинтересованность.
— Вы сведущи в сельском хозяйстве? — спрашивает он, как бы перебивая сам себя.
— Нет... Не очень... — бормочет тот, — мой брат много толкует о хлебопашестве по берегам Тургая, но не берусь пояснить, в чем его идеи.
— И ученый агроном, и простой землепашец стараются понять, какую почву любит само растение и сколько ему требуется света, теплоты. Так и казах-кочевник знает, что полезно и что вредно овце. Люди давно поняли, что надо дать растению или животному все, что полезно, и устранить все, что мешает. Не правда ли, разумно?
— Да, — соглашается Сейдалин.
— Теория эта применима и для развития народов. Дать казахам то, в чем они нуждаются, устранить то, что мешает...
Сейдалин молчит, размышляет. Валиханову вспоминается домик Дурова в Омске и мета на белой стене, где безумный Григорьев сверлил каменное сердце русского самодержца... Юношей Чокан пережил громадный душевный переворот и потом, ведя Потанина к Дурову, знал, что с Григорием произойдет то же самое. Он Григория знал как родного брата. Нет, ближе, чем брата — как друга с юных лет и на всю жизнь. Но знает ли он, какая мета на истории казахов может повернуть жизнь преуспевающего подпоручика султана Сейдалина?
Валиханов не хочет думать плохо о тургайском султане, подпоручике Альмухаммеде Сейдалине. Он его слишком мало знает — молодого честолюбивого переводчика оренбургской депутации, распираемого гордостью, что лицезрел царя всея Руси. Они встречались, разговаривали, мешая родной язык с русским, когда не хватало в родном ученых слов... Но друзьями так и не стали. Родичи по крови, но не по духу.
После отъезда депутации в „Русском вестнике“ появился очерк „Путешествующие киргизы“ Павла Ивановича Небольсина, историка и знатока Сибири. Имя давно знакомое Чокану. У Небольсина в статье Чокан когда-то встретил казачьего царевича Солтана. Чем не пушкинский царь Салтан? А ведь так поименовали в сибирских летописях казахского султана Ураза-Мухаммеда. Он попал к русским в плен, стал „царем“ в Касимове на Оке, примкнул после ко второму Лжедимитрию и в ставке самозванца был заподозрен в измене и убит...
Ныне Чокан читает очерк о путешествующих киргизах, и ему неловко за Небольсина: ну, зачем для развлечения читающей публики преувеличивать натуральные черты киргиза, то бишь казаха. И без того в русском обществе все дикое и несообразное принято клеймить как „азиатчину“.
Но отвечать Небольсину он не станет. Бог с ним, аллах с ним, черт с ним...
В следующем номере „Русского вестника“ Небольсину ответил пристав оренбургских казахов Лев Николаевич Плотников. „Они... заслуживали бы более совестливого эскиза без лишних прикрас. Ни тот, ни другой, конечно, не останутся в проигрыше, ежели не станем проводить параллели между ними и штабс-капитаном султаном Валихановым, с которым я лично познакомился в Петербурге и провел несколько самых приятных вечеров, — под мерку его способностей и знаний не только не придутся они, но, пожалуй, и мы с г. Небольсиным. Чокан Чингисович — покуда единственный феномен между киргизами, и в наших оренбургских степях, может быть, долго еще ждать такого явления“.
...В далеком Сырымбете султан Чингис будет с наслаждением читать и перечитывать „Русский вестник“, присланный из Омска заботливым Гутковским. Он положит номер журнала к номерам „Русского инвалида“ и „Северной пчелы“, где тоже пишут хвалу Чокану. Потом достанет последнее сыновье письмо: „За время пребывания в Петербурге я стал чувствовать себя лучше прежнего. Видимо, его климат мне не так уж вреден. Об этом знают хорошо все мои приятели, знакомые и большие начальники, с коими я познакомился здесь, в частности военный министр Милютин [22], барон Ливен, граф Толстой, сенатор Любимов и многие другие... Со всеми этими людьми я близко знаком, с некоторыми завел даже тесную дружбу“.
— Слава аллаху! Вести самые благополучные!
Меж тем откуда-то ползет по Степи слух, будто, когда сына Чингиса посылали в Кашгар, он там и не был. Чокан в горах отсиделся около Верного, а приехавши в Омск, написал разную чепуху. Царь прочел и увидел, что на сказку смахивает, и рассердился на обманщика. Такие вот нехорошие за Валихановым дела...
Долгая осень