Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 19)

— Я полагаю, мы можем приступить... Вы готовы записывать?.. В таком разе начнем без промедления... Пишите... 7 мая. Финский залив. Наш пароход несется на всех парах по бурным волнам.

Трубников обмакнул перо в дорожную бронзовую чернильницу и вывел на золотообрезном листе первую строку путевого дневника князя Ивана Ивановича.

Все произошло неожиданно. Искали экстренно молодого человека хорошей дворянской фамилии, чтобы сопровождать отправляющегося в заграничный вояж князя в качестве приятного компаньона, а также секретаря. Тетушка Лизавета Кирилловна нашлась услужить князю, почетному члену многих благотворительных обществ.

Трубников не знал — соглашаться или нет. Заманчиво повидать Европу, но тяготила перспектива оказаться в роли полуслуги. Он советовался с Потаниным, а тот вместо определенного мнения предложил вопрос: намеревается ли князь посетить Англию? Если намеревается, то совсем иное дело...

Трубников на крыльях полетел давать согласие. В Лондон он вез издателю «Колокола» письмо Потанина и Валиханова о положении Сибири.

За два дня до отъезда Трубников присутствовал в зале Русского географического общества, где Валиханов делал доклад о путешествии в Кашгар. Егор Петрович Ковалевский представил собравшимся молодого многообещающего географа и ориенталиста и вкратце сообщил о политическом значении Кашгара как для России, так и для Англии, а также о том, что сведения, привезенные Валихановым, дают основание надеяться: кашгарцы, освободившись от вредного для них вмешательства во внутренние дела Кашгара кокандцев и дикокаменных киргизов, одни, собственными силами, будут в состоянии избавиться от владычества китайского богдыхана.

В переполненном зале Трубников и Потанин с трудом отыскали кресло для Сони, а сами остались стоять в боковом проходе. С ними был дрожащий от волнения Макы. Трубников пробовал себе представить, что переживает подросток, лишенный слуха и могущий только видеть, как адмиралы и генералы, почтенные господа в сюртуках, нарядные дамы, офицеры глядят на его старшего брата Чокана, взошедшего на высокую кафедру... Трубников старался угадать и чувства Сони, петербургской барышни с коротеньким пансионским образованием, оказавшейся в столь ученом собрании. Он наблюдал издали ее прилежную позу, белый воротничок, руки в перчатках, сложенные на коленях.

Доклад свой Валиханов написал заранее — несколько страниц краткого извлечения из двух готовящихся для издания в географическом обществе работ [19]. Но с кафедры он не стал читать по написанному. Излагал основные свои наблюдения, высоко подняв голову и поглядывая в одному ему ведомую даль, словно не в четырех стенах был, а где-то на перепутье дорог, на горном перевале... И никаких жестов, никаких энергичных взмахов рукой в местах наиболее значительных. Чокан стоял на кафедре строгий и прямой, и это особо проявляло, какая большая внутренняя сила заключена в небольшого роста армейском офицере с плоскими скулами.

— До чего же обидно, что нет в зале, кроме Макы, ни одного из соплеменников Чокана! — шепнул Трубникову Потанин. — Если бы казахи могли его видеть здесь! И если бы вообще он имел в своем народе читающую среду! Все-таки настоящее призвание Чокана сделаться казахским публицистом или литератором, пишущим для казахских читателей. А чем пока он полезен Степи? Чем может быть полезен в ближайшем будущем? Тем, что напишет историю своего народа, составит сборник сказок? Но для кого, для чего? Такие частные задачи не могут удовлетворить Чокана... Пирожкову все-таки проще. Он ставит перед собой лишь цели просветительские. А Чокан... Он большего ищет! Но знают про то во всем этом зале лишь несколько человек. Семенов знает. Федор Михайлович раньше всех догадался! Ковалевский несомненно! Но вот сидят наши петербургские ориенталисты — Васильев, Казембек, Галсан Гомбоев... Все они хотят видеть в Чокане лишь знатока Востока, источник сведений, вдруг забивший в Степи для утоления жажды европейской, блистательно развивающейся в нынешнем веке ориенталистики. Европа почуяла необходимость изучать Азию. Но разве Азии не надобно знать Европу?.. Я вижу Чокана глядящим оттуда, из Степи, на запад. Разведчика Степи здесь, в России.

С того вечера блистательного успеха Валиханова в географическом обществе Трубников более не видал его. На проводах Соня сказала, что накануне Потанин представил ей Чокана Чингисовича. Соня намеревалась брать Макы летом к себе на дачу, снятую по обыкновению в Павловске. Трубников от души порадовался за маленького своего приятеля.

Пароход «Прусский орел» шел в Штеттин переполненным. Немцы пожадничали и набрали много сверхкомплектных пассажиров. В общей каюте не хватало мест, и Трубников — когда не требовался князю — проводил время на корме. Среди пассажиров, располагающихся здесь на раскладных стульях, общее внимание привлекал писатель Гончаров, только что прославившийся «Обломовым». С Гончаровым обычно сиживал малознакомый Трубникову профессор филологического факультета, Гончаров молчал, профессор пускался в рассуждения:

— Я вышел из рядов народа. Я плебей с головы до ног, но я не допускаю мысли, что можно дать народу власть. На земле не может быть ни всеобщего довольства, ни всеобщего образования, ни всеобщей добродетели, — громко, как на лекции, говорил профессор. — Народ должен быть управляем, а не управлять. Но он должен иметь право предъявлять свои нужды, указывать правительству на пороки тех лиц, которые поставлены для исполнения законов...

Немного помолчав, профессор брался за другую тему:

— Как вразумить нашу неразумную молодежь? Она не хочет учиться, а хочет управлять. Так и пахнет фонвизиновским Митрофаном: не хочу учиться, а хочу жениться. Главное, чего они добиваются, это сходки, а сходки они тотчас превращают в политический клуб...

Гончаров слушал собеседника не очень внимательно и ворчал:

— Бежим из России, от всех неустройств русских, как от холеры, но тащим проклятые вопросы русские с собой, словно собственный горб. Вот увидите, в Париже и Берлине, на всех курортах, наши соотечественники не отдыхают и не лечатся, а только ищут друг друга, чтобы потолковать: ну, как там у нас?..

Трубников, смеясь про себя, подумал, что князь тоже в своем дневнике то и дело прерывает восторженные описания морского путешествия, чтобы высказаться о русских делах. Он по взглядам своим закоренелый крепостник, хотя и не из жестоких. Князь искренне уверен, что мужики обязаны на него работать, а он обязан быть им как родной отец. Впрочем, в отцовских обязанностях своих князь нетверд и передоверил все поместья управляющему. Это не мешает ему утверждать, что мужик без барина пропадет, а Россия, если разорится дворянство, пойдет по миру... Все мысли князя Трубников записывал в дневник изо дня в день.

Наконец приплыли в Штеттин, и оттуда пассажиры поехали в Берлин, к знаменитым немецким докторам. Знаменитый Фрерикс нашел у князя больную печень и присоветовал воды Киссингена, отдых в горах и морские купания. Поехали в Киссинген. После российской неразберихи удивлял немецкий порядок, чистенькие деревни, пахнущие сдобой и кофием города. Трубников искал увидеть, какова же свобода, которой пользуется образованная Европа, но в глаза больше лез порядок. Полиция не тыкала в морду, как в России, но и спуску не давала. Обыватели изнывали от восторга, если улицей, выметенной и вымытой с мылом, проезжала коронованная особа. Таких особ у немцев хватало. В Киссингене князь Иван Иванович был представлен королеве Виртембергской, и хозяин отеля, где они остановились, мигом стал сладок до приторности. Угадывая, что кланяются не ему, а отражению в нем дуры виртембергской, князь Иван Иванович сменил гостиницу. Здесь к нему заявился соотечественник граф Апраксин и принес свежий номер «Колокола» с нападками на русскую цензуру. Трубников записывал под диктовку мысли Ивана Ивановича о вреде свободы печати. Последующие дни князь проводил с Апраксиным и другими русскими. От волнительных разговоров у него пуще разболелась печень, и решено было ехать в Швейцарию — дышать горным воздухом. Князь пришел в восторг от величия Альп и диктовал страницу за страницей. У девочки в крахмальном чепчике Трубников купил резной из дерева швейцарский домик в подарок Макы. Он понемногу привыкал к своему нанимателю. В свободное время ходил по музеям и картинным галереям, где, случалось, знакомился с русскими, учившимися в европейских университетах. Они оттаскивали соотечественника от Рафаэля или Рембрандта и жадно выспрашивали, что нового в России и когда же реформа.

В Париже Трубников в первый же день побежал глядеть, где стояла Бастилия, стертая с лица земли восставшим народом. Он пробовал представить себе Петербург без Петропавловской крепости и не мог. По утрам, исполняя поручение князя, Трубников ходил покупать газеты. Объединение Италии! Поход Гарибальди! Увидеть бы своими глазами! Русские газеты, поступавшие из Петербурга, доносили в Париж летние сетования на дачную скуку и вести об аферах в акционерных обществах. Князь диктовал в дневник, что Россия до акционерных обществ еще не доросла. В Италию он решил не ехать. В Париже все время проводил среди русских. Отели были переполнены орловскими, смоленскими, саратовскими помещиками, мотавшими деньги в тоскливом предчувствии, что вот-вот грянет реформа.