Ирина Стрелкова – Друг мой, брат мой... (Чокан Валиханов) (повесть-хроника) (страница 17)

С такими мыслями сошел с поезда в Петербурге медлительный восточный человек в толстом халате. Приказал спутнику — разбитному татарину-толмачу:

— Спроси, где мечеть.

Мусабай был уверен, что в каждом городе должна быть мечеть. А как же без нее?

Извозчик взмахнул кнутом, колеса загремели по мостовой. Проезжая мимо Исаакиевского собора, извозчик подтолкнул толмача:

— Переведи своему хозяину. Собор строили сорок лет.

Толмач перевел. Мусабай уважительно оглядел каменную громаду. Напротив собора конный идол. Кто?

— Царь Николай, царствие ему небесное... — перекрестился извозчик.

Собор новехонек, как железная дорога, идол тоже новехонек. Есть люди, которые ценят седые камни исторических развалин. А купцу дай поглядеть-пощупать нынешние капиталы.

— Вона ваша церква! — Извозчик показывает кнутом на здание, увенчанное шпилем с полумесяцем.

Мусабай успокоенно поглядел на полумесяц, вознесенный в серенькое северное небо. Молитва молитвой, но есть еще и жилка крепкая, что связывает между собой единоверцев. От мечети Мусабай приказал везти себя в ту гостиницу, что ближе всех прочих. Уже на другой день он проведал все, что ему надо было для начала проведать. О султане Валиханове единоверцы говорили с яростью: Мухаммед-Ханафия [17] Валиханов живет в Петербурге шестой месяц, но в мечети не был ни разу.

— Ассалам алейкум, Мусеке! Здоров ли твой скот и твое семейство? — приветствует Мусабая русский офицер с обличьем единоверца.

Чокан Валиханов принимает у себя дома дорогого гостя. На полу, застланном ковром, разбросаны подушки. Мусабай пьет чай с чухонскими сливками, ведет степенный разговор, иной раз случайно — а может, и нарочно — оговаривается, называя хозяина Алимбаем. Мусабай ничуть не переменился. Все такой же, каким был в степи' во главе каравана, во встречах с кокандскими чиновниками, с кашгарскими мандаринами, на свадьбе Алимбая и нежной чаукен... Все такой же Мусабай... И так же одет: халат, тюбетей. Это Алимбай переменился, стал другим, но не друг его верный — караванбаши. Судьба связала их одной веревочкой. Так в горах Швейцарии, по рассказам Петра Семеновича, восходители карабкаются по скалам на прочной связке: если один сорвется, другой его вытащит из пропасти. Впрочем, трус может и разрубить связку.

Валиханов наливает в пиалу сливок, наливает в сливки густую заварку китайского чая, открывает краник серебряного самовара. В кипятке клубятся белые сливки, мешаясь с темной заваркой.

Два года назад... Да, ровно два года минуло с той весны, когда Валиханов, проклиная все на свете, торчал в юрте верного человека Гирея на берегу реки Аксу и ждал каравана из Семипалатинска.

О караване не было ни слуху ни духу. Гирей съездил на ближний казачий пикет и там узнал от проезжего татарина, что из Семи палат за последние дни не выходил никакой караван. Что-то случилось? Экспедиция отменена? Но почему? Все было так отлично замаскировано. Расставаясь с Чоканом неподалеку от Верного, Гутковский забрал всю европейскую одежду, и плащ забрал, и все бумаги, удостоверяющие личность. И вот теперь благодаря мудрой осторожности и предусмотрительности старшего друга приходится томиться и нервничать в бездействии. Все казахи уже откочевали на летние пастбища, и медлительность застрявшего на берегу реки Аксу Гирея может вызвать в Степи подозрение.

В юрте Гирея он писал Гутковскому письмо, быть может, прощальное: «Я совершенно потерялся и не знаю, что делать... Оставаться мне более у Гирея нельзя... Ехать вперед по пикетам нельзя: вы увезли все регалии и подорожную. Остается одно — сделать превращение и ехать по степи на Семипалатинск... Я должен буду день скрываться где-нибудь в камнях, подобно филину, а ночью рыскать как барантач [18]... Со мною нет ничего: ни огнива, ни кремня, ни хлеба... Прощайте. Сегодня я исчезаю. Что будет, ведает один лишь бог».

...Три недели спустя караванбаши Мусабай одобрительно цокал языком, разглядывая грязного обросшего бродягу, пробравшегося в сумерках к нему в походную юрту. «Рад видеть живым и здоровым нашего компаньона Алимбая». Он принес горячей воды и сам обрил Чокану голову по мусульманскому обычаю. В бумагах, хранящихся в дорожном сундуке, уже был вписан кокандец Алимбай Абдилбаев, возвращавшийся к себе на родину.

Первые дни караванного пути Алимбай отдыхал, восстанавливая силы. На привалах отлеживался в юрте, вникал в торговое дело. Он узнал, что при караване 34 человека прислуги, товару на 20 тысяч рублей серебром, восемь походных юрт, 100 верблюдов и 65 лошадей. Во вьюках ситец российских фабрик, сукно, плис и полубархат, казанский сафьян, зеркала и подносы, котлы чугунные и ковши, медные чайники, гвозди и карманные часы... Много чего вез караван, рискнувший двинуться дорогой, которая уже несколько лет считалась закрытой для торговли.

Они переправились через реку Или и вступили в земли, где кочевал султан албанов Тезек — тот самый, о котором писал в своем очерке Ковалевский. Алимбаю надоело скрываться от людей. Караван подходил к горному перевалу Алтын-Эмель. Волны бежали по ковыльной степи. Тоскуя о шпорах, он торопил коня каблуками мягких сапог с загнутыми носами.

На берегу горной реки он увидел девочку, одетую как султанская дочь. Почтенная служанка мирно похрапывала в тени кустов. Девочка ничуть не испугалась всадника в кокандской одежде. «Кто ты?» — властно спросила она. «Кокандец я, купец, иду с караваном туда...» — он показал рукой в сторону Алтын-Эмеля. «А ты кто?» — «Меня зовут Айсары. Мой старший брат — могущественный Тезек» — именем брата она, конечно, хотела пристращать чужого человека.

Девочка внимательно и строго разглядывала Алимбая: «Ты сказал неправду. Ты не купец». Помолчала, поглядела и добавила: «И не кокандец». Он спросил: «Кто же я, по-твоему?» Она покачала головой: «Не скажу». Да, так и ответила: «Не скажу», — будто знала, кто он, но не хотела говорить.

Он подумал: «Как жаль, что она некрасива». Попросил: «Пожелай мне счастливой дороги». У нее в руках был камешек, такие камешки зовутся у казахов «ешек-тас», говорят, что их находят в ослиных желудках, но, может быть, они делаются из крашеной глины. «Возьми», — протянула она «ешек-тас» и в учтивых словах пожелала Алимбаю счастливого пути и счастливого возвращения. Откуда-то она знала, что перед Алтын-Эмелем он стоял не лицом к родине, а спиной и что ему еще предстояло немало испытаний, пока он сможет повернуть обратно к дому.

Алимбай поблагодарил Айсары, сестру Тезека, за талисман и пожелал хорошего жениха.

Медленно шел караван, быстро летели дни. На землях киргизского рода бугу встретились купцы из Кашгара. Они звали Мусабая вместе держать путь в Кульджу. Мусабай не согласился — он пойдет только в Кашгар. Караванбаши знал инструкцию, полученную Алимбаем: цель предприятия политическая, а не торговая, государственная цель не может быть пожертвована частной; если не удастся проникнуть в Кашгар, то направление каравана в Кульджу делается бесполезным.

В Заукинском ущелье караван подстерегли разбойники. Караванщики отстреливались, улегшись за камнями. Нападавшие заарканили двух работников Мусабая. Однако и караванщики изловчились захватить парочку головорезов. После побоища Мусабай и предводитель шайки сошлись для мирного обмена пленными: баш на баш. «Обычная сделка», — пояснил Мусабай своему компаньону.

17 сентября они переправились через Каракол. На чистом снегу виднелись следы каравана, прошедшего в сторону Кашгара. «Тайно шли, — определил Мусабай, — по ночам не жгли огня. Опасные места».

Караванбаши ничего не сказал Алимбаю про дневник, но стало ясно, что с заветной тетрадью пора расстаться.

26 сентября, сидя в походной юрте, Алимбай записывал торопливо: «Местность солонцеватая. Горы из глинистого и кремнистого сланца, прорезаны кварцевыми жилами. Много Осколковых плит... Тороплюсь: дневник сейчас зарывается в землю... Дневник писан крайне беспорядочно, для памяти. Нужно все привести в систему... Завтра, может быть, дойдем до караула и, без сомнения, подвергнемся тщательному обыску. Через два дня будем в Кашгаре...»

Тетрадь, тщательно завернутую, чтобы сберечь от сырости, он зарыл в землю неведомой страны. Маленький бугорок привалил плоским камнем. Сказал Мусабаю: «В случае чего знаешь куда отвезти тетрадь».

В тот же день на них опять напали разбойники. Вышли из густых зарослей барбариса и потребовали дань: восемь кож красного сафьяна. Невозмутимый Мусабай бросил из вьюка на землю отлично выделанные в Казани кожи, вынул карандаш, памятную книжку, занес казанский сафьян в графу дорожных расходов.

Караван мирно поплелся дальше, но оказалось, что грабители передумали. С диким кличем они погнались за караваном, обскакали и закрыли впереди выход из ущелья. Но тут с той стороны, где был Кашгар, показались пять кокандских солдат. Воспрянувший духом Мусабай сразу же скомандовал работникам — в ружье. Грабители пустились наутек. Приблизившись, кокандские солдаты вожделенно ощупывали глазами вьюки.

Впереди, у выхода из ущелья, показалась небольшая глинобитная крепость с угловыми башнями. Алимбай не торопил коня. Вот и исполнилась мечта поручика Валиханова, с юных лет назначенного судьбой и начальством в исследователи неведомых земель на Востоке. Он отвернул полу халата, достал из внутреннего кармана шершавый «ешек-тас», подбросил на ладони.