Ирина Степановская – Вечер с Каллиопой (страница 3)

Следом за ними с улицы вбежала Олечка в сиянии светло пепельных волос и стала стряхивать влажные капли с голубой вязаной шапочки перед зеркалом в холле. А когда она стала рыться в сумке в поисках голубой расчески, вошел еще один персонаж – Сергей. Посмотрев на Олечкину спину и на её личико сердечком, отраженное в зеркале, он спросил:

– А точно сегодня будет заседание? – И подняв к потолку вытянутый уточкой нос уточнил:

– Точно. Уже смердит.

Олечка не стала доставать расческу. Ее когда-то научили, что причесываться в присутствии посторонних людей неприлично.

– Ну, что вы, – сказала она и показала на табличку, – Это же санитарный день, – и добавила, с интересом посмотрев на Сергея.

– Мне кажется, я вас раньше здесь не встречала.

– А я сюда редко хожу. Боюсь, сожрут. – На его бледном вытянутом лице с претензией на «англичаность» появилось нечто вроде улыбки непонятного содержания. То ли гадость он хотел выразить своей улыбочкой, то ли, наоборот, респект.

– Ой уж, скажете тоже! – Олечка умела пользоваться пронзительной голубизной своих глаз. Она включила их, как морские пограничники включают ночью прожектора над пенистой гладью, и ловко подхватила Сергея под руку. – Пойдемте!

И тут в библиотечный холл вошла еще одна пара. Впрочем, пара, было бы сказать не совсем правильно. Дверь открылась, и в её проеме сначала показалась невысокая женщина, вся еще очень хорошенькая от фетровой шапочки до коричневых аккуратных ботинок. Это была Катя. Строгая серьёзность её озабоченного лица вполне сочеталась с одеждой: пестрым шелковым шарфиком на шее, костюмчиком с карманами, средней высоты каблучками. Так школьные учительницы средних лет часто выглядят похожими на героинь Агаты Кристи, проживающих в сельской английской местности. Те же не яркие жакеты, шарфики, нитки поддельных жемчугов – попробуй угадай, кто из этих дам окажется убийцей. Что-то мне подсказывало, что этот стиль Кате нравился.

Она задержалась в дверном проеме, придерживая перед кем-то дверь. И этот кто-то не преминул протиснуться внутрь. Шуба! То ли из волка, то ли из енота придавала вошедшему так ценимую им экстравагантность, которая ещё многократно была усилена тростью с набалдашником, дымчатыми круглыми очками и длинным оранжевым шарфом, намотанным на шею.

– Давайте, Виталий, я повешу вашу верхнюю одежду, – по-учительски сказала Катя, но Виталий раздеваться не захотел, а только расстегнулся, и прямо в шубе вальяжно шагнул в читальный зал. Оранжевый шарф он тоже не снял, а только растянул вокруг шеи. Мест вокруг стола оставалось не так уж много, Катя потянула пришедшего на свободное, однако тот, кого назвали Виталием, с размаху и вроде бы сослепу, хлопнулся на колени к Люсе.

– Кусачкин, ты с ума сошел?! – воскликнула та и как следует пихнула пришедшего в меховую спину. Стукнув его для верности еще пару раз и с трудом удержавшись от пинка, она добилась, чтобы он с оханьем и ворчанием: «Зачем же сразу бить?» довольно ловко пересел на стул, подставленный Катей. Усевшись, он обнажил под мехами цветастую рубашку на блестящих пуговичках и положил перед собой на стол белые, пухлые руки. – Начнем? – сказал он. – А то опять допоздна засидимся. У меня мама будет волноваться.

Никита взглянул на часы. – Еще пять минут.

Оболенский, ни к кому не обращаясь, заметил:

– Жена вчера робот пылесос купила. Теперь, говорит, ты дома совсем не нужен. Мусор, говорит, могу и сама, если что, выносить. – Несмотря на свою подавляющую других внешность, почему-то он часто думал, что его аристократическая фамилия Оболенский содержит явный намек на боль.

– Если ты ей больше не нужен, – сказал Бор, до этого явно скучавший, – может, на Первое мая устроим поход на байдарках? Пойдешь?

– Дожить еще нужно до Первого мая, – неопределенно промычал Оболенский.

Эти слова заглушила поступь еще одного вошедшего, которого все присутствующие называли просто по жанру, в котором он работал. Юморист вошел с пасмурным лицом и, как всегда, весь в черном. В черной ковбойской шляпе, в кожаном плаще, тяжелых ботинках с металлическими заклепками и в черных же кожаных перчатках. В противовес своей мрачной наружности, Юморист писал очень смешные рассказы, но терпеть не мог, если кто-то считал его человеком легкомысленным и на наших заседаниях не скупился на резкие, хоть и справедливые, замечания. Все естественно знали его фамилию и имя, но чаще всего называли просто Юмористом. Однажды он сказал, что, если бы у него была собака, он бы назвал ее «ЮСМЖ».

– А что это означает? – спросила тогда Олечка.

– Юмор – Спасение Моей Жизни, – веско сказал Юморист.

– Не выговоришь быстро, когда надо, – у Оболенского было по жизни несколько собак, и он считался знатоком. – И сократить невозможно. Все равно будешь звать или Юлька, или Сучка, или Мушка или Жулька.

– Вообще не смешно, – с неодобрением высказался Кусачкин.

– ЮСМЖ мужское имя, – заметила Люся. – А если бы собака была сукой?

– Звали же Карениным собаку-суку в «Невыносимой легкости бытия»? – привел аргумент хорошо знающий серьёзную литературу Юморист.

Тем не менее, насколько мы были в курсе, собаки у него до сих пор не было.

Так вот, Юморист вошел и спросил:

– В библиотеке столовую открыли?

– Почему? – спросила Олечка.

– Щами с очень квашеной капустой пахнет. Аппетитно.

– Не смешно, – заявил Кусачкин.

– А я не обязан всех все время смешить, – мрачно сказал Юморист. – Я вообще на минутку. Мне тут книжечку одну обещали оставить, – он поискал глазами и нашел. – Вот. «Основы тригонометрии». Люблю такое на ночь почитать. – И он засунул книжечку за пазуху под изумленным взглядом Олечки. – А вы тут все перетравитесь, – он опять потянул носом воздух. – Насмерть. Как пить дать.

Оболенский сказал:

– Насчет пить, у меня с собой. – И щелкнул по карману.

– Не могу. Мне в поликлинику надо, – Юморист с сожалением направился к выходу, но случайно взглянув на Олечку, остановился.

– Да не волнуйся ты так. Книжка для сына. Он у меня в десятом классе. Я пошутил. – Олечка покраснела, а Люся показала на свою сумку:

– Я пироги принесла!

А Олечка, справившись со смущением, достала коробку конфет и содрала с неё целлофановую обертку и сказала всем:

– Угощайтесь!

Юморист вернулся, но садиться не стал. Никита опять взглянул на часы.

– Пожалуй, начнем. Но прежде, чем слушать первое произведение, я хочу представить всем моего сына Мишу, аспиранта биофака.

Миша встал и поклонился, как артист перед выступлением.

– Господа! Я прошу помочь мне набрать данные для моей исследовательской работы.

И Олечка, которая уже давно заметила Мишу, но пока не могла решить, кто ей нравится больше, Миша или Сергей, подняла, как в школе, руку и сказала тоненьким голоском:

– Кровь надо сдать? Я готова.

Бор Котов, который уже съел одну конфету и потянулся за второй, рассудительно произнес:

– А нам нельзя кровь сдавать. Кровь сдают натощак.

На что Юморист заметил:

– Натощак – это про меня. Я вообще ничего не ел. С утра в поликлинике анализы сдавал, и вот до сих пор… – И тоже взял конфету.

– Как человек, имеющий диплом о высшем медицинском образовании, – высказался Оболенский, – ответственно заявляю, что натощак конфеты есть вредно. Жуткий удар по поджелудочной железе. Может окончиться летальным исходом.

– Да ты что? – тут же при этих словах выгреб из коробки три последние конфеты Кусачкин. – Тогда мне можно. Я недавно обедал.

Кате не досталось ни одной, а Люся конфеты проигнорировала. Миша, который наблюдал за всем с тревожным видом, решил продолжать.

– Господа! – воззвал он. – Мне не нужна ваша кровь! Мне нужны ваши пальцы. Надо вставить руку в этот прибор, – и он показал на закрытое черной тканью отверстие в середине, – и подержать там две секунды. Всё!

– Ну-у-у… – сделал разочарованный вид Бор. – Без крови не интересно. Какой же это эксперимент, если без крови?

– Это что, Уста Истины?^[1] – поинтересовался много путешествующий Сергей.

– А что будет-то, если руку туда засунуть? – по-деловому отозвался Юморист. Миша посмотрел на него, соображая, имеет ли смысл в такой компании пускаться в объяснения, но все-таки решился.

Глава 3. Дар

– Эта штука – газоразрядная камера, в неё подается электрический ток, – Миша показал на шнур, ведущий к обычной электрической розетке.

– Так он нас током собрался пытать? – удивилась Люся.

– Если камера газоразрядная, – посмотрел на неё Бор, – значит, не током, а газом. Я всегда говорил, история повторяется. С газовыми камерами тоже.

– Господа, ну дослушайте уж, если спросили! – Миша повысил голос. – Я засовываю в камеру руку, под влиянием электричества в камере возникает разряд…

– Электричество! Что я говорила?

Миша поморщился.

– …в результате разряда, энергия, которая есть в пальцах, преобразуется в электромагнитный импульс, а импульс уже проявляется свечением. Это называется эффектом Киллиана. – Все слушали внимательно, один Полыхайкин завел глаза к потолку. – С помощью специальной программы свечение выводится на носитель. – Миша навел на свободный кусок стены луч, как в кинотеатре, и на стене появился контур головы человека с разноцветными всполохами вокруг.

– Можно и так! – Он нажал на кнопку, и из прибора вылетел бумажный листок с изображением таких же всполохов, как на стене.