Ирина Степановская – Вечер с Каллиопой (страница 2)

Он вошел в небольшой, темный холл и включил свет – пару потрепанных бра по обеим сторонам огромного старого зеркала в деревянной раме. Табличку «санитарный день» он снял и зацепил за металлический рог одного из бра. В этом был весь Никита. Он не мог небрежно бросить табличку, скажем, на обшарпанный подзеркальник того же зеркала. Тем более он не мог её зашвырнуть куда-нибудь на подоконник. Замечательно соответствующий своему облику (спокойный взгляд, негромкий голос), Никита интуитивно должен был повесить табличку так, чтобы она не потерялась, не помялась и не испачкалась, и объясняла, почему в помещении так воняет. Естественно, что и книги, которые Никита брал в этой самой библиотеке с раннего детства, он не мял, не изрисовывал и не заляпывал пятнами. А между прочим, сжевать пару жирных пирожков за чтением интересной книжки – удовольствие, понятное многим. Однако Никита никогда над книгами, как своими, так и чужими, ничего не жевал, а если и позволял себе что-нибудь за чтением, так только чашечку кофе или бокал хорошего винца.

Хорошо, что музы не придают значения запахам. Видимо, среди горного воздуха, аромата речных и морских просторов, среди которых они обитают, запахи не играют большой роли, во всяком случае, в античной литературе о запахах ни слова. Но Никита стал раздеваться, вспоминая не античную литературу, а занятия в противогазах на военной кафедре одного технического вуза, который он окончил до начала своей жертвенной любви к литературе. Тут входная дверь снова открылась, и на пороге показался молодой человек в длинном черном пальто.

– Привет, па, – сказал молодой человек и внес с собой небольшой, но ёмкий чемоданчик. Он легко приобнял отца и поставил чемоданчик на пол.

– Как мама? – спросил Никита.

– Норм, – ответил сын. – Сегодня собиралась в парикмахерскую. – И добавил:

– Вообще-то, воняет!

– В парикмахерскую? – как-то странно удивился Никита и с сомнением в голосе спросил:

– Миш, ты точно не передумал?

Молодой человек стянул с себя пальто. Под ним у него оказался белый свитер с красными молниями и черными черепами.

– Пап. – Миша бросил пальто на стоящий тут же в холле старый диван. – Зачем повторять одно и то же? Мне необходимо включить в свое исследование группу писателей. Если все пройдет хорошо, я смогу подогнать еще художников и артистов.

После этой таинственной фразы Миша проследовал с чемоданчиком в большой зал, который служил для посетителей читальней и прибежищем для меня и Платона, а Никита, пожав плечами, снова повторил: «В парикмахерскую…» Он хотел еще что-то спросить, но входная дверь снова открылась, и в холл вошел человек с военной выправкой и со старинной кожаной сумкой через плечо – видавшим виды военным планшетом.

– Здесь будет заседание писателей? – спросил он и тут же подал руку для знакомства.

– Полыхайкин.

Рука у Полыхайкина была уверенная, а лицо морщинистое, загорелое и твердое, не оставляющее сомнений, что если этот человек решил стать писателем, то он этого добьется.

– Вы в первый раз? – спросил Никита, пожимая руку. – Не обращайте внимания на запах.

– Запах? – удивился Полыхайкин. – Я – начальник пожарно-спасательного отряда. Чую только запах дыма. – Он поднял голову и принюхался. – Задымления нет. – Полыхайкин четким шагом проследовал в зал, где Миша уже снимал со столов опрокинутые на них стулья. Полыхайкин перевернул стул для себя, занял место в центре длинного стола для заседаний, достал из планшета и положил перед собой папку с бумагами. Ветерок из открытой Мишей форточки пошевелил уголки исписанных страниц.

Никита вошел следом и стал помогать Мише расставлять стулья. Ему ужасно хотелось спросить у сына, что же сделала с собой в парикмахерской его мать, бывшая жена Никиты, но Полыхайкин сидел с видом одновременно напряженным и неприступным, и админ переключился на гостя.

– Вы записывались читать? Присылали мне сообщение на почту?

– Не присылал. – С достоинством ответил Полыхайкин. – Я вообще не пользуюсь электроникой. Не доверяю. Я и произведения свои пишу от руки, – и он показал кипку исписанных мелким почерком листков.

– Чего ж так? – спросил Миша, снимая со стола библиотекарки последний стул, – Благодаря электронным носителям весь мир теперь умещается в крошечную коробочку.

– Вот-вот! – Подтвердил Полыхайкин. – Случаи-то, молодой человек, разные бывают. Вскроет кто-нибудь эту коробочку, да и напечатает мой роман под своей фамилией. Или фильм снимет! Шариковой ручкой спокойнее.

А Никита тем временем уселся за стол и перебирал варианты: покрасилась, подстриглась, поправила маникюр? А если все сразу? Плохо это или хорошо? Что означают такие перемены?

Читальный зал был замечателен уже тем, что начальство не возражало, если писатели приносили с собой «попить чаю», и в конце заседаний сухое деловое обсуждение плавно переходило в неформальное, но без свинячества и хулиганства. После их ухода не оставалось никаких следов, за этим пристально следили так называемые «девушки» – тоже члены этой секты. В остальном здесь было обычно: два окна, посередине широкий стол для заседаний, несколько столиков по бокам, полки с книжными новинками, закуток библиотечного работника с компьютером и старинный ящичек для каталога на одном из подоконников. За отсутствием в нем карточек ящичек был наполнен смятыми салфетками и яблочными огрызками. Кто их туда совал в пустом обычно зале мне не удавалось подсмотреть. Простенок между окнами украшала гитара, висящая на зеленой шелковой ленте с бантом. При взгляде на неё приходили на ум обои в цветочек, пышные плюшки с марципаном, чай из самовара и напомаженные бриолином волосы с четким пробором. В присутствии этой гитары хотелось взять в библиотеке Зощенко.

Из прорезанных глаз на гипсовом лице Платона мне были отлично видны не только весь зал, но и коридор с диваном, бра, зеркало, вешалка и даже две двери в уборные. Пока я все это оглядывала, послышалось томное контральто.

– Не опоздала?

– Люся, ты вовремя всегда. – Никита приподнялся, как истинный джентльмен, призрак из парикмахерской на время исчез. Полыхайкин и Миша посмотрели на вошедшую. Свое ярко фиолетовое пальто она не оставила в холле, а бережно внесла на руке, как временно приспущенный флаг собственного королевства.

Красавица Люся была автором трагической «женской» прозы, полной романтизма и меланхолии. Её героини были сплошь жертвами абьюза: равнодушные матери, жестокие и властные отцы, глупые коммунистические бабушки, вороватые любовники и изменщики мужья никак не давали Люсиным героиням забыть их утраченное детство, искалеченную юность и обрести хоть какое-то подобие счастья в зрелом возрасте.

– Запах какой-то трупный, – заметила Люся, усаживаясь и поправляя на шее крупные бусы из разноцветных камней. – «Смерть под парусом» постаралась?

Как я заметила, женщины гораздо меньше ревнуют к любовникам, чем к своим более успешным деловым конкуренткам. «Смертью под парусом» Люся называла свою давнюю соперницу, ненавистную сочинительницу «зарубежных» детективов Агату Крестовскую, которую в самом начале нашего повествования я представила просто, как учительницу Катю. Ту самую, которая сказала, что она не может забыть и простить гадости. Если число читателей теперь принято выражать буквой к (не знаю, почему), то число читателей Люси выражалось девятью с половиной тысячами к, а число читателей Кати чуть перевалило за десять тысяч. Разница вообще не явная и не катастрофическая, однако ревность не давала Люсе не только спокойно видеть Катю, но даже думать о ней.

– Катя еще вообще пока не пришла, – миролюбиво сказал Никита, взглянув на часы.

– Тогда чем тут воняет?

– Ядом, – заметил Миша и стал доставать из своего чемоданчика провода.

Люся, оценив Мишину реплику, встала, подошла к гитаре, сняла её с гвоздя, взяла сочный аккорд и повесила инструмент на место. После чего вернулась, достала очки в шестиугольной оправе, напялила их и стала разглядывать Полыхайкина.

Потом пришли Оболенский и Бор. Мне было видно, как Бор щелкнул ногтем по табличке, свисающей с бра, и сказал:

– Санитарный день – это же Чистилище. Данте в районной библиотеке, – и пошел в зал, одергивая шерстяную зелененькую жилетку на своем уютном теле. Таком уютном и большом, что большинству дам всегда хотелось к нему прислониться. Между прочим, не знаю почему, но многие писатели-мужчины обладают высоким ростом и пышным телом. Я так думаю, мысли у них в голове не помещаются и часто заполняют собой другие части организма.

Оболенский же, обладающий взрывным характером сангвиника и к тому же раздраженный мерцающей, странно пахнущей дымкой мелкой взвеси, летающей в воздухе, сдернул повешенную Никитой табличку и швырнул ее в кресло. Вместо таблички он водрузил на рог свою серую твидовую куртку, а сверху припечатал твидовой шляпой-горшком с мягкими полями. Зачем он это сделал мне было непонятно, потому что в холле стояла специальная вешалка о четырех ногах, и она была совершенно свободна, но кто поймет поступки писателя-сказочника?

С массивной головой в волнистом ореоле седеющих волос, с умным, но бешеным взглядом, с розовыми пятнами ранней гипертонии на щеках, Оболенский был похож на персонажа раннего кватроченто, какого-нибудь властного дожа или герцога. Входя, он сделал крупной ладонью «Всем привет!», шумно придвинул стул и опустился на него рядом с Никитой.