Ирина Степановская – Вечер с Каллиопой (страница 1)
Ирина Степановская
Вечер с Каллиопой
Часть первая. Каллиопе скучно
Не помню, кто вывел теорию, что жизнь движется по спирали. Возможно, это и правда, но мне больше нравится теория замкнутых колец. Я себе это так представляю. Жизнь состоит из множества нелинейных циклов, и если ты сделал что-то – написал ли роман, съел ли бутерброд, и дело свое закончил, значит цикл замкнулся и можно переходить к следующему. Глупо думать и переживать о том, что бутерброд мог быть вкуснее, а роман глубже. Что сделано, то сделано. Прожито, переварено, заспано. Утро должно быть мудренее, но это будет утро другого кольца. Или дня, как говорила Скарлетт О’Хара. И жалеть тут не о чем, хотя я знаю, что многие люди жалеют. И часто сожаления и бесконечный возврат по кругу это и есть бо́льшая часть существования многих людей. А уж как жалеют писатели о своих произведениях! Этот кусок надо было бы подчеркнуть, там углубить, в том месте прояснить, а последний абзац выкинуть вообще, думают они. Настоящий ад разверзается при попытках дать правильное название произведению. Смотрит потом писатель на обложку и думает: какой же я дурак. Как я не предвидел, не понял, не посоветовался, не послушался… Или, наоборот, посоветовался и послушался, а зачем? Вот и я тоже к таким писателям совершенно случайно принадлежу.
Глава 1. Санитарный день
Пожалуй, мне лучше начать с начала, хотя «начать с начала» – не есть признак хорошей литературы. Но я уже предвижу вопрос: а что считать хорошей литературой?
Наш писательский кружок, и я в нем как бы тоже, состоит при районной библиотеке. Не знаю, полагаются ли библиотеке за нас какие-то преференции, но раз в месяц с ведома местного начальства группа писателей приходит вечером в читальный зал и занимается в нем самоистязанием. Это означает, что писатели читают вслух свои произведения и обсуждают их, не щадя ни самолюбия, ни живота. Такое вообще-то сейчас встречается не часто. В большинстве современных писательских сообществ принято друг друга хвалить, аплодировать и обзывать друг друга гениями, но здесь не так. Спорят до хрипоты, будто от того, какой будет употреблен предлог или вызывает ли финал, страшно сказать, катарсис, зависит весь мировой порядок. И некоторое время назад писатели на одном из семинаров, в состоянии лайт, то есть легкого (а может и не легкого) подпития решили, что у этого места должен быть кто-то, кто будет их вдохновлять и защищать. Они же не знали, что я уже их защищаю. Собственно, с этой миссией я и была сюда послана. Просто случая показать свои возможности пока не представилось.
– Защищать. От кого? – поинтересовался член сообщества, автор эзотерических текстов Кусачкин.
– От жизни, – мрачно уточнил умный Бор Котов, пишущий стихи для детей или, как теперь говорят, «для деток».
– Ну, тогда нужны музы, – сказал начитанный сказочник Оболенский. – Выбирайте. Или Каллиопа, или Талия. Каллиопа – дама серьезная, богиня эпической поэзии и вроде бы литературы в целом. Талия – девушка попроще. Ей подвластны комедия и лирические стишки. Еще есть Клио, Мельпомена и Терпсихора, но они по специальности не подходят.
– «Calliope»… – задумчиво нахмурилась красавица Люся. – Это бренд такой. Итальянский кажется. Одежды вроде бы как. У меня на работе реклама висит.
– Каллиопа… – прочитал в своем телефоне Кусачкин. – …музыкальный инструмент. На нем в средние века играли на ярмарках и в цирке.
– Вот. – Заявил Бор. – Цирк мне подходит. Я в цирке часто бываю.
– Ты что, – сказал Кусачкин, – хочешь, чтобы наши высоко интеллектуальные заседания превратились в цирк?
Все промолчали.
– Классическая поэзия вообще сейчас не в тренде, – молвила Люся. – К тому же, я вспомнила, «Calliope» туфли тоже продает.
– При чем тут туфли и классическая поэзия?! Опошлять все-таки не надо! – сказала еще одна писательница, по профессии учительница, и с осуждением посмотрела на Люсю. Екатерина писала детективы в английском стиле под псевдонимом Агата Крестовская, но в нашем сообществе спокойно откликалась на просто Катю.
– А салат «Цезарь»? – спросил Кусачкин. – Мне он нравится.
– Да ну вас! – отмахнулась Катя и тоже заглянула в интернет. – Каллиопа – дочка Зевса и Мнемозины. Мнемозина – богини памяти. – Катя подняла голову от телефона. – Память вещь опасная. Когда у меня мамашки сидят в классе на собрании, все помнят, ничего не забывают и постоянно напоминают о каких-нибудь промахах, как будто сами святые… То еще развлечение, я вам скажу.
– А ничего не помнить лучше, что ли? – поинтересовался Бор.
– Не скажу, что лучше, – поджала губы учительница. – Но гадости прощать я не умею! – И, снова углубившись в Википедию, всех просветила. – У Каллиопы восемь сестер, все музы. Сама она – старшенькая. Когда подросла, завела кучу любовников. Сын Орфей неизвестно от кого. – И она опять посмотрела на всех выразительно. – Надо хорошо думать, прежде чем кого-то в защитники выбирать.
– А Талия звучит двусмысленно, – обвел всех задумчивым взглядом админ нашего сообщества Никита, мужчина разведенный, приятный, но в последнее время постоянно чем-то опечаленный. – Талия и талия. Что имеется в виду непонятно. – И он показал на свой живот вполне еще упругий и не толстый.
Все опять помолчали.
– А вообще, почему именно женщины? – нашелся Бор. – Вон, на полке стоит бюст Платона. Почему бы ему не быть нашим покровителем?
– Муза и покровитель – не одно и то же, – робко высказалась Олечка, нежная поэтесса. – Особенно, если покровитель – мужчина.
– Я, в принципе, согласен на Платона, – сказал Оболенский. – Но тогда надо звать мыслителя Музом. Он же не туалет, чтобы быть гендерно нейтральным.
– Не возражаю, – сказал Бор, который сам Платона и предложил. – Только Платону тогда надо венок надеть. Чтобы все знали, что он – Муз.
– Я могу сделать, – скромно сказала Олечка. – Из лаврушки.
Никто не догадывался, что я, никому не видимая, давно уже живу в голове Платона. Вообще-то, когда меня сюда послали, я с полной уверенностью думала, что мне в этой библиотеке предназначена роль Мировой Души. Ну, вы помните: люди, львы, орлы и куропатки, рогатые олени, гуси, пауки, …словом, вообще все жизни. И вот они угасли, и осталась только Мировая Душа на пустой Земле. Нет, вы не подумайте, Чехов – мой любимый русскоязычный автор, и, если что, я тоже с удовольствием бы завернулась в белую простыню, но… Вообще, что-то в этом есть, в наличии во вселенной Мировой души. Я так думаю, она объединяет тех, кто занимается искусством. Иначе зачем на Земле существуют люди, которые прямо-таки кушать не могут, дай только им положить жизнь на какое-нибудь из искусств? Большинству-то ведь ни денег, ни славы искусство не приносит.
Каллиопу я тут же вычислила без всякого интернета, и она мне понравилась. Гречанка, красивая, статная, со стилом в кулачке, с восковыми табличками под мышкой. Сразу видно – интеллектуалка. И вопреки решению писателей сделать Платона музом, я захотела стать Каллиопой, тем более что, если честно, уже смертельно скучала в этой библиотеке. Кроме как наблюдать за заседаниями писателей делать мне было нечего, а тут еще посетители взяли моду залеплять жвачкой дырки, прорезанные в гипсовых глазах моего мыслителя, тем самым замуровывая меня в его пустой, равнодушно белой голове словно в смирительной комнате. И я прямо бесилась от нетерпения, пока библиотекарка, охая и матерясь, заметит и соскребет это нахальное проявление вандализма, и тогда я смогу вылететь наружу хотя бы погулять. Я, знаете ли, вообще люблю открытые дороги во внешний мир. Это ведь успокаивает, когда ты знаешь: выход есть.
Но все это было уже несколько месяцев назад, да и в этот раз ничего плохого не предвещало, но неожиданно накануне очередной встречи писателей на столе заведующей библиотекой появилась цветная рекламка: «Морим крыс, клопов, тараканов». И с утра на закрытых дверях библиотеки вывесили табличку «Санитарный день». Собственно, с этой таблички все и началось.
Админ Никита узнал о санитарном дне практически в последнюю минуту. Отменить заседание? Перенести? Никита решил позвонить Бору.
Бор уточнил:
– А травили с утра или будут вечером?
– Кажется, с утра.
– Можем открыть форточки, – сказал Бор. – Я надену под пиджак теплую жилетку.
– Хорошо, – ответил Никита. Он был человеком кротким, но с твердым характером. – Тогда я не буду больше никому звонить.
– Не звони, – сочно протрубил Бор.
Бор и Никита были знакомы со времен учебы в Литинституте. Это было в то, относительно недавнее еще время, когда Литинститут был нужен, чтобы дать студентам ни с чем не сравнимое ощущение причастности к высокой литературе, а некоторым еще и твердое нежелание поступаться литературными принципами. Ни Никита, ни Бор этими принципами, насколько я знаю, не поступались, и в половине седьмого вечера Никита открыл входную дверь библиотеки ключом, который ему принадлежал, как лицу почти официальному и очень близкому к высокой литературе.
Глава 2. Чистилище