Ирина Степановская – Вечер с Каллиопой (страница 4)

– Хм, – сказала Люся.

– Святящийся нимб, – прокомментировал Сергей.

– Нимбы вообще-то над головами, а не вокруг, – заметил Бор. Это ж греки придумали статуям своих богов головы прикрывать от дождя такими набалдашниками вроде плоских круглых щитов. Как большие тарелки. Заодно, чтоб и птички на бошки не какали. Не надо отчищать. Разумно. Вот щиты-то и называли «нимбос».

– Ни фига! – Сказал Кусачкин, снова заглянув в Википедию. – Нимбос – это облако. Древние люди думали, что Боги живут среди облаков, а когда сходят на землю, то тела их светятся.

– Не тела, а головы, – уточнила Люся. – Ты, Кусачкин, если берешься читать, так читай, а не выдумывай.

– Как ты строга ко мне, Люся, – проныл Кусачкин.

– А зачем это всё? – спросил Юморист.

Миша вздохнул, набирая в грудь воздух, как пред прыжком в холодную воду и сказал вроде бы безразличным тоном. – Если вы сдадите отпечатки пальцев, то сможете увидеть… какой у вас… ДАР.

При этих словах Никита, который до этого спокойно пил из бутылочки воду, поперхнулся. – Ты что? – шепотом спросил он Мишу. – Ты же просто хотел сравнить свечение у работников разного вида труда.

– А я не знаю, как их еще заинтересовать, – Миша мрачно посмотрел на отца.

Наступило молчание.

– ДАР? – наконец переспросила Люся.

– Ты что это удумал? – вдруг строго спросил Оболенский. На правах старого Никитиного знакомого он знал Мишу чуть не с пеленок. – А если вдруг получится, что мы тут вовсе и не писатели?

– Током долбанет, однозначно станешь, – предположил Бор.

– Как интересно! – хлопнула Олечка в ладоши.

Вообще к «своим» писателям я отношусь хорошо. Где-то я их даже люблю. Я понимаю, что они не титаны литературы, но все равно люди очень способные и большинство талантливые. А вот как раз к титанам я отношусь плохо. Титаны всегда готовы всех разорвать, а мои писатели – нет. Впрочем, кто знает?

Я собиралась представить на их семинаре свой почти законченный роман, но как-то засомневалась, надо ли это делать. Да и как его представить? Я, конечно, могу вложить его в чью-нибудь голову, но кто может поручиться, что Люся или Кусачкин, к примеру, не решат, что они это сами придумали? А мне, как всякой творческой сущности, свойственна ревность, как, впрочем, и вдохновение. Разве без вдохновения напишешь такое? «Этот секрет достался мне от прабабушки. В блендере взбить три яйца…». Я иногда заглядываю в модный женский журнал, который для себя выписывает библиотекарка. «Салат из кальмаров, креветков и горбуши, сделанной под форель». Вот, не вру! Очевидно, существуют в природе какие-то темные силы, которые на такое вдохновляют. Забегая вперед, могу предположить, что они как раз и присутствовали в тот момент, когда все в этот вечер пошло не так, потому что я сразу почувствовала, как в зале сгустилось облако опасности. Так пар начинает клубиться над кастрюлей с закипающими макаронами.

– ДАР… – сказал Кусачкин. – Все не так просто. Если есть ДАР, кто будет его оценивать? Силу? Мощность?

– Ну, подождите, – сказал Никита. – Исследование пока прикидочное. Оно ничего не означает.

– А зачем тогда делать, если не означает? – спросил Юморист.

– Как это не означает? – Удивился Кусачкин. – Очень означает. Если опытным путем подтвердится, что у меня есть ДАР, я с этим ДАРом могу пойти в любую редакцию журнала, в издательство…

– Вам лично ничего не надо подтверждать, – негромко сказала Кусачкину Катя. – Я совершенно не сомневаюсь, что у вас большой ДАР. – И краем глаза заметила, как почему-то вдруг усмехнулась Люся.

– Но вообще-то за участие в эксперименте надо деньги платить, – сказал Сергей.

– За что же платить? Вы же здоровьем не рискуете? – удивился Миша.

– А ДАР и духовность – это одно и то же? – сказала Люся и достала из сумки губную помаду. – Я вот совершенно бездуховна. – И как бы компенсируя это обстоятельство аккуратно подмазала губы.

– Засунь руку в прибор, и все про себя и узнаешь, – поощрил её Никита.

– У голодного человека, каким я являюсь в настоящий момент, может вообще не быть ДАРА, – сказал Юморист. И заметив взгляд Бора, добавил.

– Вот не надо попрекать меня единственной съеденной сейчас конфеткой. – А про себя он подумал, что любое исследование, каким бы оно не было, может дать дополнительную информацию о состоянии его организма. Но весь вопрос в том, как к этому исследованию относиться? И как он может завести собаку, если совершенно неизвестно, сколько он сможет дальше прожить. А жене и сыну собака не нужна.

– Это лишний довод в пользу эксперимента, – заметил Никита. – Миша, имей в виду. Эксперимент можно расширить.

– А если все-таки у кого-то не окажется ДАРА? – спросил Оболенский и со значением посмотрел на Никиту.

– А если вдруг у кого-то окажется ВЕЛИКИЙ ДАР? – улыбнулся тот в ответ.

Не принимал участие в разговоре Полыхайкин. Руки его автоматически перебирали листы, извлеченные из папки. Было видно, что человек собрался читать, а ему не дают, и он нервничает. Вся ситуация его напрягала, но Полыхайкин пока молчал, только крутил головой, а при последних словах Никиты вдруг громко икнул.

И тут в читальном зале появился последний персонаж из постоянного писательского сообщества – писатель-миниатюрист, если можно так назвать этот жанр, Игорь. Никто не заметил, как он вошел, потому что все обдумывали возникшие перспективы определения ДАРА.

Игорь был похож на миниатюры, которые он писал. От природы высокий и стройный он почему-то казался ниже, чем был, сутулым и полноватым. И это относилось и к его лицу – правильному, но не яркому. У Игоря была способность подмечать глубокое и смешное в самых обыденных, мелких вещах, он хорошо чувствовал характеры и понимал психологию героев, и с такой способностью он мог бы создавать прекрасные и объемные произведения, но он писал миниатюры. Я бы сравнила Игоря с полевым цветком, если бы сравнение не было затасканным, но на самом деле, гораздо больше, чем на цветок он был похож на задумчивого енота. Короче, мне нравился писатель-миниатюрист. И, как я понимала, он нравился и Люсе.

– Наконец-то! – сказала она, когда Игорь вошел, и убрала свою сумку с поставленного рядом стула, чтобы он сел на него. Но Игорь не сел, а сходу стал выгружать на стол продукты. И делал он это очень аккуратно своими аккуратными небольшими руками, будто енот расчищает лапками вход перед норкой.

– Вот огурцы маринованные, – приговаривал он, – вот сало, вот хлеб. Люся сказала, что колбасу не надо. – Он свернул пустой пакет, и в комнате запахло едой по-домашнему. – Колбаску я купил в своем магазине, – Бор тоже достал из своего матерчатого шопера длинненький сверток, а Люся из своей модной сумки объемный пакет.

– Пироги с капустой и яйцами. Сама пекла.

Все сразу оживились и тоже стали доставать заманчиво пахнущие кульки, а я, чтобы разрядить атмосферу сильно подула из глаз Платона, и отвратительный запах ядохимикатов сполз ниже к полу и почти спрятался в щелях между ножками стола и под плинтусами. Кусачкин, который не принес ничего, решил, что это дует из форточки, встал и крепко её закрыл. Оболенский извлек из внутреннего кармана безразмерного пиджака большую квадратную бутылку с текилой, но взглянув на Никиту, убрал её обратно. А Миша с тоской подумал, что если с писателями все оказалось так непросто, то уж с художниками или с артистами вообще может выйти черт знает что. Эксперимент оказывался под вопросом.

Он повернулся к отцу. – Пап, у вас всегда так?

Никита пожал плечами и не нашел ничего лучшего, как три раза призывно покашлять и постучать по прибору. Сразу же в голову ему влезла мысль, что Инна, так звали бывшую, обязательно скажет, что он такой никчемный по жизни, что даже в этой мелочи не помог сыну. Впрочем, постукивание по прибору сейчас действительно не возымело эффекта, и только Игорь, заметив Мишу и незнакомый агрегат, спросил:

– А это что такое?

И Оболенский, у которого ужасно болела голова и который в этот момент думал о том, правильно ли он убрал текилу назад, сказал:

– Пришел момент Истины. Если вокруг башки у тебя засветится нимб, ты на минутку станешь Создателем. Ну, или утвердишься в этой мысли, как каждый писатель.

– А я, если хотите знать, – застенчиво сказала Олечка, – когда пишу песенку, всегда чувствую, будто создаю новый мир.

Я забыла упомянуть, что Олечка писала стихи и песни о том, как прекрасен этот мир.

Никита, почувствовав момент, слегка толкнул Мишу. «Включай!» Миша стал торопливо замыкать проводочки, нажимать на тумблеры. В просвете стены аккуратно между двумя окнами над гитарой снова появился контур головы человека, а вокруг него меняющееся свечение. Это было словно волосы вокруг головы Медузы Горгоны – роскошные волны синего, алого, золотого.

– Ух, ты! – сказал Игорь. – На инопланетянина похоже. А почему свечение разного цвета?

– Не обращайте внимания, я просто аппарат настраиваю, – буркнул Миша.

– А у меня – прическа, – застенчиво, но с достоинством сказала Олечка. – Прическа не помешает?

– Надо ведь в дырку не голову совать, а только руку, как я понял, – пояснил Бор.

– Пальцы, если быть точным, – так же мрачно сказал Миша. – На голову можете хоть шапку надеть.

– Шапка у меня на вешалке, – так же застенчиво сказала Олечка.

– Если надо раздеться, я готов! – по-гусарски воскликнул Кусачкин и повернулся к Люсе, привставая. – Люся, давай я тебя раздену?