Ирина Степановская – Вечер с Каллиопой (страница 5)

– Нет, зачем же раздеваться? – С недоумением спросила Катя. В её детективах никто никогда не раздевался.

– Отстань, – вяло сказала Люся Кусачкину, а сама подумала: «козел».

– Люся! – Кусачкин поднес к глазам руки, изображая, что рассматривает Люсю в бинокль. – У тебя же громадный творческий потенциал! И спереди, и сзади.

– Заткните этого идиота! – сказала Люся, обращаясь неизвестно к кому. И додумала: «с ним больше – никогда». Игорь подошел и, не меняя выражения грустного енота на лице, ласково нажал на Кусачкина, чтобы тот сел.

– Ну, все готово! – Сказал Миша и вывел на стену контур головы без свечения.

– И что, все будут видеть, у кого какой ДАР? – Спросил Оболенский. – Нельзя ли как-нибудь скрыть результаты? Как бы ничего эдакого не вышло. – Он спросил это не зря. Если у других в жизни все как-то проходило легко, то в его собственной жизни получалось, что «эдакое» в той или иной форме его всегда настигало.

– Нет, зачем же скрывать? – запротестовал Сергей. – Пусть скрывают те, кто в себе не уверен. Я – уверен.

– Я тоже уверен, – задумчиво пробасил Бор. – Но все же… Нет ли какого другого способа узнать ДАР?

– Легко, – вдруг неожиданно сказал Миша. – Не хотите на стене, ДАР можно получить в картинках. Тем более, что мне они нужны для протокола. Стену я могу отключить, а ДАР будет воспроизводится на листках. Я уже заправил в принтер целую пачку бумаги. Диктуйте фамилии.

– Надо еще и фамилию? – удивился Юморист, а сам подумал, флегматично дожевывая бутерброд: вообще, зачем эти головы? Опять эксперименты? Хватило уже человечеству всех этих экспериментов на летучих мышах. Вот они, – он посмотрел исподлобья на коллег-писателей, – теперь уже и забыли про эпидемию, про дурацкие куар-коды, маски и перчатки, а брата мне не вернуть, и у меня у самого башка до сих пор плохо соображает. И половина волос повылезала, и обоняние никак не вернется. И собаку я боюсь заводить.

– Так ведь без фамилий эксперимент будет не действителен! – Взмолился Миша. – А если надо будет повторить опять через несколько месяцев? И как я вообще докажу, что я у вас был?

– Ну, блин же! – Ругнулся Оболенский и тихонько отвинтил в кармане пробку от другой, специальной, маленькой бутылки с коньяком и, отвернувшись, сделал украдчивый глоток.

– Ну, в принципе… – задумчиво протянул Бор, который знал Никиту и Мишу столько же, сколько и Оболенского, – я-то ничего не боюсь. Пишите крупными буквами: детский писатель Бор Котов. Можете и книжки мои приложить, все шестьдесят штук.

Олечка тут же просияла:

– А дайте автограф! Я ведь вижу, у вас собой несколько книжечек, вон, выглядывают из мешочка.

– С удовольствием, – Бор вытащил пару симпатичных детских книжек и аккуратный карандашик, наподобие женского, для бровей с золотистым наконечником.

Он их у жены, наверное, тащит, подумал грустный-енот Игорь, но вслух ничего не сказал. Он был существом деликатным, задумчивым и пугливым, но после окончания университета по какой-то невнятной специальности вдруг решил сколотить свой бизнес. Для крупного бизнеса не хватало денег и связей, Игорь занялся мелким производством и продажей. Дело пошло, но как только он раскрутился, на него грубо «наехали». Игорь решил не сопротивляться. Он отдал бизнес и все, что на нем заработал, уехал из того страшного места и занялся литературой. Логично он предположил, что вряд ли будет писательством зарабатывать столько, что это кого-то заинтересует, но зато хоть поживет спокойно. Скорее всего я буду просто беден. Зато без горячих утюгов и наручников, решил он. И хотя реально стричь с него уже было нечего, все-таки наш миниатюрист постоянно пребывал теперь в состоянии грусти и настороженности. Так лесные зверьки, при малейшем шорохе напрягаются, оглядываются по сторонам и беспокойно поводят ноздрями.

– Ты хочешь писать свою фамилию или нет? – спросила его Люся.

– Не хочу. Хотя, в принципе, я про себя все знаю, а что подумают другие, не так уж важно.

Работа по найму в одной скромной конторе худо-бедно позволяла ему зарабатывать на жизнь, но не было уже у Игоря прежнего удовольствия и мечт.

– А ты не боишься? – Люся внимательно на него посмотрела.

– Чего?

– А кто его знает, что это за прибор? Еще выяснится что-нибудь такое…

– Какое?

– Ну… – Люся немного задержала дыхание, – Про нас, например, с тобой.

– Не такое уж это великое знание, – Игорь вспомнил, как его еще сравнительно недавно приковывали к батарее наручниками, и усмехнулся.

– Преуменьшаешь? – спросила Люся и отвернулась.

И тут в зале появился еще один человек – молодой и совершенно никому неизвестный.

Глава 4. Общество «Нацпис»

Молодой человек сделал несколько развязных шагов в центр комнаты и голосом человека, привыкшего перебивать, спросил:

– Общество «НАРЦИС» здесь? – Потом, засомневавшись, взглянул на экран своего телефона и, не смутившись, поправился. – Я хотел не это сказать. Общество «НАЦПИС» здесь заседает?

Все наше общество посмотрело на него с интересом.

– Мы просто писатели, – сказал Никита. – Мы здесь собираемся. И, кстати, кто это, нацпис?

– А это вы и есть, – развязно сказал молодой человек. – Это я вас так назвал – Национальные Писатели, сокращенно НАЦПИС. Чтоб интересней было. Вы же не будете возражать, если я вас так назову в своем интервью? Кстати, я из медиахолдинга «На скоростях». Фамилия Рогов. Приехал побеседовать с вами для нашей газеты.

Все прямо онемели.

– Вот! – Первой воскликнула Олечка. – Недаром я всегда мечтала об интервью.

– Дать? Или взять? – поинтересовался Оболенский, успевший потихоньку хлебнуть еще раз.

– Дать, – сказала Олечка и застеснялась. Она подумала, что мама была бы недовольна её словами, а нынешняя жена отца, высмеяла бы за нерешительность. Между тем Никита встал и подошел к Рогову, нежно его приобнял. – Очень приятно, что вы к нам пришли. Вообще-то удивительно, откуда вы про нас знаете, но все равно приятно.

– А из интернета я вас знаю, из интернета, – прикрыв томно глазки заговорил Рогов. – Наткнулся случайно на объявление, что сегодня будет очередное заседание. Вот и подъехал.

Мне, честно говоря, весь этот Рогов не понравился, но дело Каллиопы – молчать. Молчать и курировать эпическую поэзию. То есть заниматься своим делом. Даже тогда, когда Орфей, любимый сын, собрался жениться на этой прохиндейке Эвридике, я ничего не сказала. Хотя видела – девчонка не пара. Не богиня даже, просто какая-то лесная нимфа, по сути – деревенщина. Так и получилось: никакой ответственности! Ну, ладно, выскочила удачно замуж, так сиди дома, детей рожай. Нет, поперлась в лес с подругами хороводы водить. В результате наступила там на змею. Просто слов никаких не хватает!

– Какие же вопросы вы хотите задать в интервью? И кому? – не унимался Никита.

– Кому – это мы посмотрим, – Рогов проникновенно тоже его приобнял. – Вы не волнуйтесь, я просто включу диктофон и сяду в сторонке. А вы тут разговаривайте, разговаривайте…

– Вообще-то звучит угрожающе, – вдруг заявила Катя. В её детективах всегда кто-нибудь кому-нибудь угрожал. – Не могли бы вы высказаться поподробнее?

– Естественно могу, – Рогов посмотрел на неё презрительно и стал говорить о том, что он хочет узнать, зачем вообще люди пишут, если до них на все известные темы высказались уже такие фигуры, что не чета всем современным авторам.

Все замолчали и стали смотреть на Рогова с недоумением, как будто он своим вопросом влез в такое что-то интимное, о чем вообще не принято говорить вслух. А я увидела, что при всей своей внешней наглости, Рогов был действительно заинтересован. И еще мне было заметно, что он хочет сделать карьеру. Стать знаменитым, узнаваемым и богатым. Недаром же у него в кумирах ходил тот, кто написал «Тёлки!».

– Каждый пишет о том, – наконец сказала Люся, – что ему близко, во что он верит. Разве кто-то может мне запретить писать о любви, хотя о ней столько уже написано? Да, я пишу о любви, о любви, и о любви.

– А я о предательстве, – вдруг сказал Кусачкин. – Без предательства в жизни никак нельзя. Всегда кто-то оказывается Иудой.

А Катя тут же сказала, глядя на него, что в жизни есть дружба, а кроме предательства есть еще и преданность, и эти слова однокоренные. Она говорила, а у самой в глазах стояла переписка мужа, которую она вчера случайно увидела в телефоне. «Котеночек», «Ласковый», «Мой Мяука»… Какая пошлость! И ведь это не в первый раз. Обнаглел муж. Раньше хоть скрывал своих баб, а теперь будто нарочно телефон на видном месте оставил и пароль снял. Но она ему докажет! Она ему покажет! Есть на свете не такие пошляки, как он. Есть яркие, порядочные люди! Вот, например, ее коллега по семинару.

А в зале все сразу стали говорить о себе. Олечка сказала, что она пишет песенки для радио, а Бор – что стихи для детей и их родителей, Юморист упомянул юмор, а Игорь рассказал о миниатюрах. Про Никиту Рогов выяснил, что тот пишет фантастику и приключения, Полыхайкин, обретя речь, прорычал, что на свете есть множество проблем, гораздо больших для каждого россиянина, чем песенки и цветочки,и только Оболенский ничего не сказал о себе. И, кстати, и Сергей не сказал. Оболенский – потому что после третьего глотка находился в туманных внутренних рассуждениях о том, к чему приведет Мишино исследование, а Сергей улыбался, загадочно и непонятно чему. И только Миша обратился к Рогову без всякого личного интереса и почтения.