Ирина Соляная – Снежная Нега хана Ротмира - Ирина Соляная (страница 16)

15.2

— Как ты собираешься победить лесовиц? — спросил Волчий пастырь. Горислава нервно облизнула губы и огляделась на волков, ждавших команды. — Не знаю, у меня нет ни меча, ни волшебного заклинания. Только мёртвая и живая вода. — Гнев да любовь — страшное оружие, — ухмыльнулся Волчий пастырь, — но прибереги их для другого боя. Горислава поёжилась и беспомощно взглянула на собеседника. — Чем я отплачу тебе за службу, волче? — прошептала она, — Только не говори, что потом сочтёмся. Если смерть лютая впереди, я знать должна. Засмеялся оборотень и ответил — Отдашь Гнедка, мне без коня скучно стало. В косы гриву заплету, в хвост золотые ленты пущу, сбрую серебряную пожалую, седло сафьяновое будет. Посмотрела Горислава на коня Руслана, и сердце её сжалось. Тот, кто помог ей полпути преодолеть, должен стать жертвой для волчьей стаи. Никогда Горислава никого не предавала, а тем более беззащитное существо. Волчий пастырь строго посмотрел на девушку и сказал уже без улыбки — Или ты вздумала мне перечить? Или тому, кто меня на помощь тебе призвал? — Будь по-твоему! — тряхнула кудрями Горислава и закусила губу, чтобы не расплакаться.

Вьюга кружила и пела, заметая следы волчьей стаи. Впереди нёсся огромный седой волк, он был вдвое крупнее любого из своей стаи. Следом за ним мчались остальные волки: молодые и старые, серые и тёмные. В центре стаи летел конь Гориславы, уже предчувствуя неминучую гибель и покоряясь судьбе. Два раза он пытался сдать вбок, чтобы вырваться из смертного круга, но волки на бегу оскалили пасти и стали лязгать зубами возле самых лодыжек, не боясь, что получат копытом в лоб. Горислава приникла к холке и шептала коню какие-то ласковые слова, умывала горючими слезами его шелковую шкуру. До ушей Гнедко её причитания не долетали. Вьюжные вихри уносили прочь стоны девушки. Кончилось поле, мелькнула одна деревня и другая, сгущались сумерки. Горислава потеряла счёт времени. Казалось, что бесконечная скачка длится не один день. Но всё это было обманом растревоженных чувств девушки. Волчий пастырь напустил на стаю морок. Скрытые пеленой вьюги, волки и конь с отважной всадницей оставались невидимыми для окружающих. В другое время стая не пощадила бы никого — ни случайного дровосека, ни детишек на дровнях, едущих к бабке в соседнее село, ни бабёнку, спускающуюся к полынье с коромыслом. Когда силы боярышни стали иссякать, на пути показался новый лес, странно знакомый девушке. Она успела сообразить, что здесь любил охотиться её отец Доброжир и старший брат со своими дружками-гриднями. Значит, недалеко, в десяти верстах стояло её погорелое имение. И если скакать напрямки, то можно весьма скоро увидеть родное пепелище. Но у Волчьего пастыря были свои планы. Он свернул вправо и рванул между сосен и елей. Стая безропотно подчинилась. Сгущалась ночная мгла, вскоре отдельные стволы деревьев стали неразличимы. Лишь снег блестел под звёздами, да горели пламенем глаза волков. Они недолго петляли между деревьев, хотя это могло снова быть мороком. Горислава видела неясные тени со всех сторон, слышала тяжёлое звериное дыхание, но не понимала направления их движения. Голова закружилась, замелькали в памяти картины из книги Финна. Девушка ждала, что вот-вот покажутся шпили замка на высокой горе. Но ни горы, ни тропинки, по которой обычно ездят к замку, стае не встретилось. Сугробы, снежный наст, лапы деревьев, вспугнутые птицы, шум ветра. Горислава заметила, что бег замедляется, и вскоре волки остановились. Она тоже тяжело дышала, как и вся стая, в груди горело оттого, что Горислава наглоталась ледяного воздуха. Бежавший впереди всех Волчий Пастырь снова обернулся великаном в седой шубе. Он высоко поднял руку, и наступила полная тишина. — Это место здесь, — негромко произнёс он, — Помните! Мы — светлое войско. С нами правда. Те, кто из Тьмы пришли, во Тьму и отправятся. Нет смерти для воинов Рода Небесного.

15.3

Ярко вспыхнула звезда над головой, осветив каждую иголочку сосны, каждый голубой след на снегу, каждую шерстинку на холке злобного зверя в стае. «Имя тебе Чигирь, к тебе моя молитва, — подняла голову Горислава и вперила взгляд в небеса, — сколько душ отправится сегодня по Гусиной дороге? Или у проклятой нежити уже нет души? Кто же примет неживых и немертвых? Навь переполнен, в Правь ходу нет, но и в Яви оставаться нельзя лесовицам. Свети, Чигирь-звезда ярче, озари путь и добрым, и злым, и праведным, и заблудшим. Пусть всяк свою дорогу найдёт». Зазвучал голос Волчьего пастыря был подобен грому, и с каждым новым словом его звук рос и ширился. Волчий вой подхватил заклинание, точно звери присоединились к словам вожака. — Сети тонкие, густые. Речи долгие, пустые. Дорогие длинные, запутанные. Сети рву, речи горят в печи, дороги заканчиваются. Будет свет в темноте, будет крик в тишине, будет лёд в огне! Откройся невидимое, услышься, неслышимое, покорись, несокрушимое!

В очередной раз сердце Гориславы захлестнуло волной ужаса. И хотя она знала, что пока является частью стаи, будет ей охрана и защита, но ей рисовалось изувеченное клыками тело Гнедка и её собственное тело: коса, пропитавшаяся алой кровью, хлещущая из раны на горле жизненная сила. Таяли чары Наины, и сначала морозный свежий воздух испортился запахом трупной гнили. Звери встревоженно затоптались на месте подвывая. Затем перед глазами девушки предстала старая покосившаяся изба. А где же замок на горе? Вместо него развалюха. Может, это был когда-то домик ловкого охотника, или обитель безобидной травницы. Теперь же ветхое жилище точно распирала изнутри черная злоба, рушила его и корежила. На замёрзшей поверхности болота торчала эта изба как гнилой зуб. — Это домовина! — ахнула от горькой догадки Горислава. Сама девушка не встречала раньше таких погребений, ведь батюшка её Доброжир всячески берёг дочь от страшных событий. Только один раз видела боярышня, как тело покойного княжеского гридня пустили в лодке по Днепру, а следом лучники выстрелили несколько огненных стрел, превратив лодку и гридня в погребальный факел. О том, что хоронят в домовинах, в чаще леса, Горислава знала от няньки. Это было обиталищем грязных ведьм, злых колдунов и шаманов с севера, забредавших по своим делам в края русичей. Неужели в этом месте она найдёт тело своего Ротмира? Неужели бесполезными были все её поиски и устремления? Неужели она опоздала? Волчий пастырь медлил, и боярышня спешилась. Утопая в сугробах, она подошла к избе. Её кривые стены, обросшие мхом и старой густой паутиной, ржавые гвозди, скрепившие гнилые брёвна, окна, затянутые бычьим пузырём, пугали девушку. Но она почувствовала, что никто, кроме неё не способен открыть дверь избы, хоть та и держалась на одной петле и скрежетала при каждом дуновении ветра. Что было сил Горислава рванула на себя дверь. Запах плесени, вонь немытых тел, перебродившей браги, блевотины и гнилого мяса заставил девушку отшатнуться. И вовремя. Наружу, хлопая огромными крыльями, теснясь и толкая друг друга, с дикими воплями вырвалась стая летучих мышей. Горислава взвизгнула от неожиданности, и это стало сигналом для приспешников Волчьего пастыря. Огромные летучие мыши, пронзительно вереща, беспорядочно заметались над серыми зверями, норовя вцепиться в глаза острыми, как бритвы, когтями. Волки подпрыгивали, стараясь ухватить зубами мелькающие тела, покрытые клочковатым грязным мехом. Самая крупная мышь со злорадным хохотом кинулась к Гориславе, и девушка шустро юркнула внутрь избы, притворив за собой дверь. Смрад и полная тьма окружили боярышню. Окажись девушка в подземелье, и то там не было ей т так жутко. Через несколько секунд благодаря тому, что из щелей в стенах просачивался тусклый свет, и Горислава стала различать предметы вокруг себя, но все же шарила вокруг себя руками, стараясь нащупать кого-то живого, и старалась не оступиться. — Ротмир, Ротмир, — звала она так громко, как могла, но голос срывался, — любый мой! И тут из темноты сверкнули огромные жёлтые глаза. Горислава отшатнулась и увидела лесовицу. Её плоские груди свисали до колен, а кожа была покрыта бородавками. Горислава стояла к ней так близко, что видела морщины-борозды на лице чудовища, жидкие пряди сальных волос, проплешины на выпуклом черепе, толстые губы, раздвинутые в хищной усмешке. Лесовица на качающихся кривых ногах сделала резкий шаг в сторону боярышни. Длинные руки чудовища норовили схватить Гориславу, но она не растерялась, вытащила из-за пазухи пузырёк с мёртвой водой и дерзко плеснула прямо в лицо лесовице. Заверещало и отпрянуло чудовище, стало оседать на пол, крючиться и извиваться. Засипел её вопль, стал стихать, а тело таять. Текла вонючая густая лужа, но Горислава не стала дожидаться, чем всё закончится. Она почти задохнулась от сгустившегося смрада. Отпихнув ногой лесовицу, она наклонилась и увидела тело Ротмира. Увидела, да не сразу узнала того, о ком грезила последние недели. Измождённый, заросший чёрной бородой, с ввалившимися щеками и прикрытыми глазами в глубоких глазницах, с тощими руками, похожими на кости скелета, в истлевшей, когда-то богатой одежде, он был похож на ссохшийся труп. Горислава застонала, прикоснувшись к его плечам, они были холодны. — Нет, нет, — рыдала девушка и трясла Ротмира, заставляя его очнуться и открыть глаза. Густая лужа, бывшая когда-то лесовицей, уже подбиралась к стопам девушки. Поднатужившись, схватив хана подмышки, Горислава потащила его к двери избы. Сил стонать у боярышни не было, и только мелькнула мысль, что похоронит она хана в лесу и сама ляжет с ним в могилу. Для чего ей жить теперь, глупой, хранившей себя неизвестно для кого, прятавшейся в северном краю от своей судьбы.