Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 34)

Но, конечно же, спохватилась только накануне вечером. Шла неделя накануне получки, и мы подъедали остатки продуктов. Я в отчаянии бросилась к маме. Моя неунывающая мама заверила, что все будет в порядке, долго глядела в пустые недра холодильника, и, наконец, вынула оттуда литровую банку прошлогоднего варенья из черной смородины. Варенье засахарилось от невостребованности, мама с трудом ковыряла в нем ложкой и, наконец, произнесла: «У тебя будет бутерброд с черной икрой!». Ягоды она складывала аккуратно, по одной, на булку с маслом – получалось очень красиво. На следующий день наш класс еле сдерживался, чтобы не съесть раньше времени домашнее задание. Девчонки хвастались, у кого с чем бутерброды. Опять звучали непонятные для меня слова – «корейка», «буженина»…Наконец настал последний урок, и Зоя Игоревна попросила всех достать бутерброды. Она шла между рядов и ставила оценки в журнал. До нас было еще далеко, и мы Виталиком спокойно разворачивали свои пакеты.

– У тебя с чем бутерброд?

– С черной икрой.

– Надо же – у меня тоже!

И тут я увидела, как выглядит настоящая черная икра. А Виталик с удивлением уставился на мою булку:

– Это что, икра?

– Да нет же, я пошутила. Это черная смородина.

– А с ней можно делать бутерброд?

– А почему нельзя? Знаешь, как вкусно, она же из варенья, сладкая.

– Слушай, а давай меняться: я с икрой много раз ел, а со смородиной не разу.

– А у меня наоборот – я икру не ела. Давай!

Мы поменялись бутербродами, и тут же к нам подошла Нона Игоревна:

– Антипова, у тебя бутерброд с икрой?

– Да, а что?

– Откуда?!

– Из холодильника…

Про смородину она не спросила, по- видимому, просто была наповал сражена икрой. Мы получили по «5» и, наконец, поступила команда съесть домашнее задание. Виталику мой бутерброд очень понравился, он сказал, что попросит маму купить такое же варенье, а я ответила, что в магазине такое не продается, и благосклонно пообещала принести ему в маленькой баночке. А он пообещал мне тоже. Но, конечно же, мы забыли, и ничего не принесли, ни он, ни я. Зато на всю жизнь я полюбила черную икру.

Однажды я услышала на кухне разговор мамы с соседкой тетей Зиной. Та работала уборщицей в универмаге и страшно ругала своего начальника. Называла его «евреем недорезанным» и «жидом проклятым». Мама успокаивала её, говорила, что все евреи такие, и вдруг сказала, что её дочь, то есть я, сидит за одной партой с его сыном. Я замерла и вся превратилась в слух.

– Да, он самый – Шацман Виталик, у них еще старший сын есть, в консерватории учится. Все евреи норовят своих детей музыке выучить, а сами стремятся в торговлю, там, где сытнее. Хитрые!

Я была в ужасе – Виталик еврей! Я поняла, что быть евреем, это плохо и стыдно, и что они – евреи, отличаются от нас – русских, своей хитростью. И что они – богатые. А это тоже плохо и стыдно. И как же я выйду замуж за еврея?! Стать еврейской женой я не хотела, но Виталика любила, и в этом была моя трагедия.

Перед каникулами нас традиционно вывозили на экскурсию. Для этого заказали автобус. Везли два класса, места должно было хватить всем, но сидеть впереди никто не хотел – самым желанным было заднее сидение. Там шумел мотор и из-за сидений шел горячий воздух, и еще можно было сесть в ряд, а не по два человека. И девчонки умудрились первыми забежать в автобус, распластались на сиденье, никого не пуская – заняли для подружек. Когда мы в рядок плотно уселись, подскочили мальчишки, стали нас стаскивать. Девочки визжали, отбивались. Я почувствовала, что меня тянут за рукава, стала брыкаться ногами, но пацаны все же побеждали. Вышвырнутая с сиденья обернулась назад и увидела, что моё место занял Шацман. И тут я яростно крикнула ему прямо в лицо:

– Еврей!

Виталик как-то криво усмехнулся и так и остался с перекошенным лицом. Мальчишки наперебой загорланили:

– А ты – дура… русская нашлась, посмотрите на неё!

…Я сидела на переднем сидении рядом с Ленкой и не слышала, о чем рассказывала экскурсовод. Мне было обидно и стыдно. Эти два чувства боролись во мне и вели внутренний диалог: «Так ему и надо – еще сосед называется! И отец у него – хапуга» (это слово я услышала от тети Зины). И у меня до сих пор болела рука, за которую меня тянули: «Ну и что, что не он тянул, он же в этом участие принимал…» А потом вдруг меня охватывала жаркой волной: «Что я наделала! Я его очень обидела! Ну и что, что он еврей, он же не виноват. И он хороший, и бутерброд мне отдал, и открытку на восьмое марта подарил. Я же его люблю, как я посмела…».

Стыд победил, мне было очень плохо. Я мучилась несколько дней. Как раз начались каникулы, и мы не виделись. Обходила его двор стороной, боялась встречи. Но жить с этим переживанием тоже не могла. И вот я решилась попросить прощения. В музыкальной школе посмотрела в расписании, когда Виталик приходит на хор, и стала поджидать. Увидела издалека – он мне показался грустным, маленьким, еще меньше, чем был. Стекла очков залепил падающий снег, но он их не протирал – шел наугад. И чем ближе Виталик подходил к крыльцу, тем больше мне хотелось плакать, а когда стал подниматься по ступенькам, я не выдержала и убежала. Ревела в туалете, тихо размазывала слезы, а потом ждала у дверей актового зала и слушала чудесное пение – хор мальчиков репетировал Грига. После слез и музыки стало спокойно. Я вдруг поняла, что могу сама решать, кто хороший, а кто плохой. Вот Гришка Степанов – плохой, он собак пинает. И Алка Крюкова тоже, она жадная и украла у Лены журнал с модами. Плохим человек становится из-за поступков и характера, а не из-за национальности.

Когда Виталик вышел из зала, я его позвала. Он оглянулся и, как мне показалось, покраснел. А может это от пения, а может от того, что в зале душно.

– Виталик, ты прости меня, что я тебя обозвала. Я не хотела, у меня как-то вырвалось. Это ничего, что ты еврей…

Я хотела добавить «…я тебя люблю», но не посмела.

– Нет, ничего страшного, я на тебя не обижаюсь.

А потом мы шли вместе по снежным, темнеющим улицам. Я провожала Виталика домой. Мы разговаривали первый раз в жизни, мы же не общались почти, так, на уроках о делах и все. Я сказала, что на музыку из-за него записалась. А он сказал, что ненавидит музыкальную школу, и что его заставляют родители, как раньше заставляли брата. Я была удивлена и стала заверять, что у него очень здорово получается и нельзя бросать, и чуть не проговорилась, что много раз слушала его игру, стоя под окнами…

Прошла зима, и весна прошла. И прошла моя любовь. Просто как-то все само собой рассосалось. На следующий год Виталик бросил музыкальную школу и стал ходить в кружок радиоэлектроники. У нас поменялась классная и ей было все равно, кто с кем сидит. И я, конечно же, села с Леной. А потом я встретилась с Татьяной Ароновной, моей славной учительницей, которая довела меня до дверей консерватории.

– А ты знаешь, что Татьяна Ароновна – еврейка? – однажды спросила мама.

– Она – моя любимая учительница – ответила я.

Субботник

Вика очень любила субботники. Ну, во-первых, учиться не надо. Школа всем составом, включая учителей и директрису, переодевалась в рабочее и немаркое – халаты и спортивные костюмы – и начинала радостно трудиться. Это было похоже на праздник, но еще веселее. Во-вторых, в день субботника начиналась весна. Не раньше, не позже. Вдруг на землю проливалось тепло, и начинали петь птицы, и первую мать-и-мачеху Вика тоже замечала именно в этот день. Детям разрешалось выходить на улицу без шапок и даже без курток, и впервые после долгой зимы надевались туфли. Еще была одна причина любви к субботнику – идеологическая. Вика была пионеркой, и ей хотелось сделать как можно больше добрых дел, чтобы носить галстук с чистой совестью. Не то чтобы она как-то выставляла это напоказ: пионерская честь была внутри, как что-то очень личное и важное.

Пока учились в начальных классах, субботник сводился к мытью своих парт. Это было не очень интересно: Вика свою парту не пачкала, и после мытья она почти ничем не отличалась, за исключением белесых разводов от порошка. Она терла парту и с завистью смотрела на улицу. Там старшеклассники весело убирали участок. Веселья не было слышно, оно угадывалось на лицах, в беготне и баловстве. С приближением учительницы все начинали копать и грести граблями. Учительница махала руками, о чем-то кричала, иногда выхватывала лопату и делала несколько движений, по-видимому, учила, как надо.

Вике хотелось туда, на улицу, окапывать деревья, носить мусор на носилках или в ведре, делать что-то по-настоящему полезное, и чтобы было заметно. Накануне субботника в классе вывешивали картину «Ленин на субботнике», и Вика думала, что в те времена субботники были лучше, и работы было больше – восстанавливать страну из разрухи. Вот бы сейчас так! Она бы тоже, как и Ленин, взялась за самый тяжелый конец бревна… Бревен не носили, самое большое, на что могла рассчитывать Вика – так это на уборку мусора с участка через пару лет.

В пятом классе их наконец вывели работать на улицу. Оказалось, что окапывать деревья – трудно и нудно. Лопата подцепляла верхний ком, а вглубь идти не хотела. Тогда Вика приспособилась вставать на лопату двумя ногами и подпрыгивать. Так получалось вогнать её в землю, но вытащить с землей сил не хватало. Прибежал грозный завхоз – Александр Сергеевич по прозвищу «Пушкин», и стал орать, что она так лопату сломает, и тоже стал показывать, как надо, и приговаривал: «На штык лопаты, на штык…». Что это такое, Вика так и не поняла, копать у неё по-прежнему не получалось. Но всё равно было весело! Из репродукторов гремела музыка, мальчишки таскали друг друга на носилках, грело солнце, пахло травой и дымом от костров. К концу субботника спина ныла от усталости, на руках вскочили болезненные волдыри, и она пришла домой запыленная и счастливая – небольшая, но все же польза от её работы была.