Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 33)
– Что болит?
– Спина, и дышать трудно…
– Пошевели ногами… руками… Ты можешь встать?
Вадик попытался опять повернуться на бок, встал на колени, но тут же замотал головой и завалился на спину.
– Так, ясно, у него сотрясение мозга. Идти не может, нужен покой, тормошить его нельзя.
Вадик неожиданно зарыдал, размазывая грязными кулаками слезы и кровавые сопли: «Мне больно…». Оксанка притянула его голову к груди:
– Ну-ну, не реви, пожалуйста, это же несмертельно, будешь реветь, хуже станет…
– Оксан, а как мы его домой дотащим?
– Никуда тащить не будем, надо помощь искать…
– Где её здесь найдешь?
– К дачам пойдем, сегодня пятница, дачники приезжают, у них машины. Его в город везти надо, в больницу.
Под спину Малькова подсунули еще один пиджак, укрыли кофтами девчонок. Галя и Оля Лопатины сидела рядом, по обе стороны, и вытирали лицо Вадика своими платочками.
– Я и Серый пойдем к дачам, а вы здесь за ним следите. Если его начнет рвать, поверните на бок. Да, и реветь ему не давайте. Рассказывайте что-нибудь интересное, песни пойте…
Когда Петренко с Сергеем уже шли по лесу, услышали пение девочек: «Крыла-а-атые качели летят, летят, летят…».
– Слыш, Оксан, а откуда ты про сотрясение то знаешь?
– В книжке прочитала…
– В какой?
– «Оказание первой помощи».
– И чего, это все серьезно?
– Да, Серый, очень серьезно, если помощь не оказать, он умереть может…
Им повезло. До дач идти не пришлось. Машину увидели на проселочной дороге. Оксана бросилась навстречу, замахала руками, потом что-то быстро рассказала водителю и махнула Сергею – мол, беги сюда! В машине сидела пожилая пара – толстый, лысый дед и тетенька, похожая внешне на Валентину Прохоровну, но с добрым, озабоченным лицом. К рябине подъехали со стороны дороги, ребята радостно бросились навстречу. Вадик по-прежнему лежал на земле, уже не плакал, но выглядел испуганным.
– Ох, ты лишенько… – бросилась к нему тетка.
– Не голоси, Нина, давай в машину его отнесу, – отстранил её дед, – мы его в город не повезем, растрясти можно, здесь воинская часть в пяти километрах, у них госпиталь есть. Родителям скажите, пусть в Коробово едут, он там будет.
– А в госпиталь-то возьмут? Там же одних солдат лечат?
– А Георгий Фомич, деточка, у нас генерал, пусть только попробуют не взять!
– Нина, ну при чем здесь это?! – недовольно проворчал дед. И потом Оксане: «А ты, дочка, молодец, хвалю за находчивость и оперативность…»
Назад шли молча. Волокли мешки с рябиной, и каждый думал о своем. До поселка добрались почти затемно. От усталости и переживаний отделывались только тихим: «Пока» и расходились, как только кто-то подходил к своему дому. Оксанка Петренко попросила Сергея: «Ты к моим зайди, скажи, что я скоро приду» – «А ты куда?» – «К Мальковым».
Вадик вернулся в школу через месяц. Все, слава Богу, прошло без последствий. Если, конечно, верить, что детские травмы могут исчезнуть бесследно. Весь год ему не разрешали ходить на физкультуру. Оксану Петренко вызвали на совет дружины, вынесли выговор и отстранили от должности председателя совета отряда, им стал Антон Барабанов. И очень кстати – школе выделили одну путевку в «Артек», и Валентина Прохоровна добилась, чтобы послали Антошу.
А еще до этого, через несколько дней после несчастного случая, в школе раздался истошный крик. Орала Мария Егоровна, попросту баба Маша – злая школьная уборщица. На её вопль в спортивный зал прибежал завхоз и увидел, как баба Маша яростно тыкала шваброй в кучу рябины, которая была свалена в углу. Ягоды начали портиться, и рябиновый сок красными ручейками расползался во все стороны. Потревоженные бабой Машей мошки роем висели над рябиновой горой, в зале пахло кисло и приторно. Завхоз побежал к директору, директор вызвал пионервожатую, пионервожатая плакала и звонила в лесничество. Пьяный, мужской голос в трубке послал её куда подальше вместе с её рябиной. А потом, дотемна, завхоз и Лена Сергеевна таскали ведрами рябину на школьную помойку. Баба Маша участвовать в этом отказалась. Когда гора исчезла, она начисто вымыла пол – а мыла она на совесть, – открыла на ночь окна в спортивном зале, чтобы выветрить запах. На утро все забыли, что рябина была. Так закончилась операция «Ягодка».
Я люблю евреев
Я люблю евреев. Для меня – это не просто национальность, а конкретные люди, которые мне встречались по жизни. Это аккуратный, педантичный старичок Абрам Маркович, сосед по коммуналке, который присматривал за нашим попугаем, когда мы уезжали в отпуск. И учительница музыки – Татьяна Ароновна, добрая и рассеянная: она могла прийти на урок с бигудюшкой на затылке и верила в мои способности. Сокурсник Лева Коган – капитан команды КВН, настройщик Вовк – переходящее красное знамя всех пианистов в нашем городе. А еще доктор Владимир Иосифович – гинеколог, который знал всех своих пациенток по именам и лечил то, что другие отрезали… Я не видела злых, неопрятных, невежественных, грубых евреев. Наверное, они есть, как в каждой нации – в семье не без урода. Но мне не довелось, и я до сих пор живу в счастливой иллюзии, что все евреи хорошие.
А началось все с мальчика – Виталика Шацмана, моего соседа по парте. Был он мал ростом и близорук, и со мною та же самая история, вот и посадила нас заботливая учительница Зоя Игоревна на первую парту, прямо перед собой. У всех девочек в классе случались проблемы с соседями по парте – то локтем толкают, то списывают безбожно, то резинки воруют. А моя подруга Лена страдала от того, что Богданов, с которым она сидела, вонял бензином – после школы, не снимая формы, он шел к отцу в автомастерские и там просиживал до вечера. И уроки не учил, все с Ленки скатывал, и еще у него всегда была грязь под ногтями. А у Алки Крюковой сосед Ромка постоянно шмыгал носом. Мы как-то после школы встречались, лет через десять, так он все еще шмыгает, взрослый дядька в пиджаке и при галстуке. Был еще Денис Сташенко, отличник, но соседка – неугомонная Катька, страдала от его жалоб. Чуть что – тянет руку: «Зоя Игоревна, а Катя мне мешает!».
Девочек и мальчиков в классе было почти поровну, нас рассадили четко по половому признаку, и никому не разрешалось нарушать это правило. Такие были порядки. И я поначалу расстроилась, не понравился мне Шацман, некрасивым он мне показался. А в мужской красоте я уже тогда разбиралась. Но позже поняла, что он добрый и умный. К тому же он был левшой, и мне было интересно наблюдать, как он пишет. Жили мы с Виталиком мирно: делились ручками и карандашами, я давала ему списывать диктант, а он мне математику. Если кто-то из нас забывал учебник, другой клал свой на середину парты, и мы читали его, плотно прижавшись плечами. Мне даже показалось, что я в него влюбилась.
Было это в третьем классе. Я так привыкла к Виталику, так мне его не хватало, если он заболевал, что я решила выйти за него замуж. Рассудила, что, конечно, он некрасивый, и девчонки меня не одобрят, но зато он хорошо учится и занимается музыкой, и, наверняка, когда вырастет, станет знаменитым человеком. Его обязательно покажут по телевизору, и если я буду его женой – то и меня тоже. Эта мысль укрепила мою любовь, и я начала страдать. Ничего плохого не произошло, просто мне казалось, что любовь обязательно связана со страданием: как любить, я не знала, а вот как страдать, понимала очень хорошо.
Каждый вечер я ходила за младшей сестрой в садик и делала крюк – через двор Виталика, слушала под окнами, как он играл на пианино. Музыка была очень красивая, но играл он медленно, как будто пластинку пустили не на той скорости, и я махала рукой в такт, пытаясь его подгонять. А еще иногда он нажимал не на ту клавишу, я это слышала – звук болезненно резал по ушам, но я ему все прощала. Самые счастливые мгновенья моего детства того периода были связаны с эти двором, и с окнами, за которыми терзал инструмент мой одноклассник. Я приходила в садик очень поздно, и воспитательница меня отчитывала. Мне было жаль сестренку, я пыталась её порадовать и предлагала покататься на горке или посидеть на слоне – в зависимости от сезона. А горка и бетонный слон стояли во дворе Виталика, и мы делали еще один крюк. Позже я упросила маму отдать меня в музыкальную школу, чтобы там видеться с объектом моей любви. Но у нас не совпадало расписание, а я увлеклась музыкой всерьез, со временем забыв о первоначальной своей цели.
Однажды на уроке труда мы изучали бутерброды. Труд был последним уроком, и учительница долго и нудно объясняла нам, из чего и как они изготавливаются. Звучали неизвестные мне слова – «балык», «сервелат», «осетрина». Все это следовало нарезать тонкими ломтиками, положить на кусок хлеба, смазанный маслом, и украсить веточкой петрушки. Очень хотелось есть, и от рассказов учительницы мы все истекали слюной, даже те, кто как и я, не знали, что такое «балык». У нас дома бутербродом назвался хлеб с маслом, и мы обходились без петрушки, хотя грядка была прямо под окном. В качестве домашней работы нам задали сделать и принести бутерброды. Я шла домой и сочиняла, из чего я могу его сделать. Среди знакомых продуктов назывались сыр, колбаса и сало. Первые два у нас появлялись только по праздникам, а сало было всегда – презент от деревенских родственников, но я его ненавидела. До следующего труда еще далеко – что-нибудь придумаю.