Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 22)
– Вот повезло – у нас контрольная по истории…
– А у меня сегодня «Волк на псарне» должны были спрашивать… Да, повезло… А ты не боишься?
– Чего?
– Трупа?
– Я смотреть на него не буду, а то еще приснится чего доброго.
– Девчонки, подержите канат! – Сашка никак не мог добраться до потолка, канат раскачивался, как колокол. Мы бросились помогать. Сашкины ноги поднимались рывками вверх и вдруг стремительно проскользили вниз. На физре за такие фокусы поставили бы пару – спускаться надо было медленно, перебирая руками.
– Ух ты, руки не содрал?
– Не, только обжег малехо. Кто теперь?
– Хитрый, мы же в юбках!
– Как хотите…
На канат мы все же слазили, и по бревну походили, и на брусьях. А нас все не звали. Прозвонил звонок на длинную перемену, и мы решили, что пойдем в столовую: непонятно, когда эти похороны, не с голоду же умирать. В столовой уже толпился наш класс, все спешили, боялись не успеть поесть. Мы же в очередной раз прониклись чувством своей исключительности – нам торопиться некуда, у нас похороны. Об этом рассказали буфетчице тете Зине, которая протирала столы в опустевшей столовой.
– Вот горе-то, единственный сыночек. И родила она его поздно, теперь уже не восполнишь. И за что бабе такое наказание? Как пережить-то такое, как в разуме остаться?!
После этих слов стало как-то не по себе: я поняла, что нам предстоит. Поняла, что это не выступление на школьном спектакле, и не чтение стихов на 9 мая возле памятника – это намного серьезнее и страшнее. Мы вернулись в спортзал и уселись на скамейку. Ничего не хотелось, только домой, или даже на урок, но это невозможно. Я пионерка и член совета дружины, и знаменная группа – не могу не выполнить свой долг.
Уже закончился последний урок, и в школе стало совсем тихо, только старшеклассники шумели где-то на верхнем этаже, а за нами все не приходили. Мы решили идти в пионерскую. Нина Ивановна сидела на прежнем месте и что-то писала, наверное, прощальную речь.
– Задерживаются они. В морг звонили, нам сказали, что только что выехали, матери плохо стало, врача вызывали. Вот и одноклассников пришлось отпустить, изнылись все. Остались только ближайшие друзья, двое, и Нона Аркадьевна, конечно. Ну, ладно, девятый класс во вторую смену, их выведем, – то ли нам, то ли самой себе, не поднимая глаз, проговорила вожатая и опять продолжила писать. И мы опять поплелись в зал…
Света Воронова ворвалась стремительно, была она какая-то испуганная: «Быстро, на крыльцо, едут!»
На крыльце стояли несколько старшеклассников, кучка учителей, Нона Аркадьевна за руки держала двух пацанов. Было как-то тихо и неподвижно, люди, казалось, вжались в стены, и никто не хотел приближаться к табуреткам, стоящим посередине крыльца. Нас вытолкнули вперед. Нина Ивановна поставила нас на нужное место. По школьной аллее медленно, вперевалку ехал желтый автобус. Он остановился перед крыльцом и с противным, лязгающим звуком открыл двери. Я ждала, что покажется гроб, но стали выходить люди – черные мужчины и женщины, несколько человек с музыкальными инструментами. Гроб достали откуда-то сзади – очень маленький, как не настоящий, красный с черными оборками по краям. Двое мужчин несли его за ручки – обыкновенные дверные ручки, как у нас дома. Несли прямо к нам, на табуретки.
– Салют, салют, поднимите руки! – зашептала вожатая, и Саша с Олей послушно подняли руки.
Я решила, что пора опускать флажок. «Только не смотреть в гроб, только не смотреть…» – мысленно твердила себе. А гроб поставили совсем рядом, чем-то щелкнули и сняли крышку. Как-то краем глаза уловила ужасный желтый цвет внизу, и мне стало плохо, тошнота подкатила к горлу, и я судорожно сглотнула. Флажок качнулся и на мгновенье опустился в гроб. Я отвернулась в сторону и увидела маленьких испуганный мальчишек, прижатых к учительской юбке. Из школы выскочили старшеклассники, но тут же затормозили и попятились назад. Нина Ивановна суетливо подталкивала всех ближе, но ребята не подходили. Из автобуса под руки вывели бабушку, сгорбленную, с растрепанными серыми волосами. Ее почти тащили, она слабо перебирала ногами. Откуда-то появилась третья табуретка, и на нее усадили старушку.
– Мать – пронеслось со стороны учителей.
Она не глядя опустила руку в гроб, и за этой рукой уцепился мой взгляд, я потеряла контроль и посмотрела. Живая рука схватила маленькую, совсем желтую ручку и стала ее поглаживать пальцами.
– Товарищи! Друзья! Сегодня мы провожаем в последний путь ученика нашей школы, нашего товарища Васю Мешкова…
Мать вдруг издала протяжный, низкий звук, совсем не похожий на человеческий, и стала качаться. Нина Ивановна в растерянности замолчала. Женщина завыла громче, и я почувствовала, что сейчас упаду. Сзади оказалась вожатая, и я уперлась спиной в ее живот, но рука вожатой тут же отстранила меня.
– Вася был хорошим, прилежным учеником…
Я слышала слова, но не понимала, что они означают, все силы уходили на то, чтобы не упасть и не смотреть вниз. Заметила, что мои щеки мокрые от слез, но в то же время я улыбалась. Как будто смотришь кино: плачешь и понимаешь, что все это понарошку. Люди говорили, двигались, мелькнула спина Светы. «Она прикалывала значок», – подумала я. Потом все опять зашевелилось, и меня подтолкнули к ступенькам. «Все, это закончилось, гроб будет сзади и мне не надо бояться. Сейчас пойдем на кладбище», – поняла я и вышла на аллею, встала спиной к школе. За мной встали, как учила Нина Ивановна – в трех шагах, Ольга с Сашкой. Это было уже не страшно, мы так много раз ходили. Сейчас зазвучит музыка и пойдем.
Музыка зазвучала как-то пронзительно, надрывно и совсем близко. Опять захотелось плакать. Я чувствовала, что с каждым ударом барабана что-то вздрагивает у меня в груди. «Усачева, иди, иди» – зашипел Сашка. И я пошла. Сначала по аллее, потом вышла на дорогу. На ту самую дорогу, где погиб этот мальчик. А вдруг сейчас поедет машина и меня тоже собьет? И машина, действительно, появилась – большой, синий грузовик выехал из-за поворота, а я иду прямо на него, посередине дороги. Но грузовик затормозил, съехал на обочину, поехал совсем медленно. «Бум-бум» – бил барабан, гулко топали шаги людей сзади, как-то неестественно сильно стучали мои собственные шаги, но сильнее всего я слышала стук своего сердца. Почему-то в горле. Постоянно сглатывала, пыталась опустить его на положенное место, но мне это не удавалось.
– Пионерка, не спеши, люди за тобой не поспевают! – голос был какой-то обычный, живой и будничный. Я оглянулась. Высокий, усатый дядька с барабаном улыбался мне: «Не спеши, говорю…». «И зачем детей на кладбище потащили?!» – услышала его уже спиной. Сразу стало как-то легче. И чего бояться? Вот иду, как и учили, флажок несу правильно, и до кладбища уже недалеко. А потом домой… Вдоль дороги встречались люди. Все останавливались и смотрели. Мне казалось – на меня. И я постаралась сделать «торжественное лицо» – такое, как на День Победы, тогда я тоже шла в знаменной группе, только с салютом, а не со знаменем. Музыка была, правда другая, но люди точно так же останавливались и смотрели, многие плакали.
Когда подошли к кладбищу, свернули с дороги, стало уже темнеть. У калитки возникла неразбериха – я не знала, куда надо идти, остановилась и увидела, что людей осталось совсем мало: музыканты, несколько мужчин, которые несли гроб, родственники поддерживали под руки мать и все. Никого из школы, за исключением нашей знаменной группы, не было. «Может, мы тоже можем уйти?» – подумала я, но тут из глубины кладбища выскочил грязный мужичек и, глядя прямо на меня, крикнул: «Сюда идите!». Я пошла – между могил, к яме и куче песка. Опять откуда-то табуретки, опять на них ставят гроб, и отступить некуда: сзади оградка соседней могилы. Гроб открыли, и я сразу же посмотрела вниз. Как будто попала в западню, и уже ничего сделать нельзя – надо смотреть! Совсем рядом, почти касаясь моего живота, бортик гроба, оббитый черной лентой, такой, как девчонки в школе завязывают в будние дни, а чуть дальше – неживая детская головка. Слипшиеся, редкие волоски, а под ними видны грубые швы – обычными, толстыми нитками, неровные швы через всю голову. Острый, торчащий носик, белесые брови и склеенные ресницы. От глаза до виска еще один шов, первый стежок прямо на глазу. И запах – сладкий, приторный, медицинский запах. Я смотрела, как заколдованная, не могла заставить себя отвести взгляд, и чувствовала, что все вокруг стало покачиваться. Как будто мы на море, и это корабль, и его качает… От этой качки тошнит. Женщина упала на гроб неожиданно, молча, накрыла собой всего мальчика и затряслась. И тут качка стала очень сильной, мои ноги оторвались от земли, и я поплыла. Очень высоко, и очень приятно, потому, что видела только небо, и верхушки деревьев. А потом увидела лицо с усами и поняла, что меня несут на руках. Тот самый музыкант с барабаном. Он уносил меня прочь от похорон, от мальчика с зашитой головой, от страшного воя матери этого мальчика, и я не сопротивлялась, я безвольно висела на его руках. Мужчина занес меня в автобус и положил на заднее сиденье:
– Ты где живешь, пионерка?
– В Мартыновке.
– Сейчас домой поедешь, нечего детям по кладбищам шляться…