Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 24)

– Мы его выкрадем и в подвал.

Тетя Нюра – местная дворничиха – возилась на клумбе спиной к песочнице, а мальчишка сидел на бортике и вяло ковырял песок лопаткой. Валерка увидел его толстую, обтянутую голубой майкой спину, детскую, белую панамку на голове и ему вдруг захотелось врезать как следует по этой спине, сорвать противную панамку и втоптать ее в песок. Первый раз Валерке захотелось бить. Но Гришка знаками показал, чтобы подходили очень тихо, чтобы не спугнуть. Валерка схватил Китайца под правую руку, Ерема под левую, Гришка зажал рот пацану рукой, и они гурьбой поволокли тяжелое, несопротивляющееся тело в проем подвала. Валерка видел, как с ноги у мальчишки упал сандаль, и видел, как безжизненно волочились ноги по ступенькам. Дотащили быстро и без хлопот. Гришка встряхнул Китайца, как куклу, и поставил к стене. Мальчишка молчал и не думал сопротивляться. Он втянул голову в плечи, встал к пацанам боком и выставил вперед согнутую руку, как будто приготовился боксировать. Было видно, что он дрожит, как-то неестественно, как замерзший пес.

– Ой, посмотрите, да он боксер!

– Приготовься, Китаец, мы тебя сейчас будем убивать!

Валерка опять почувствовал приступ страха, аж похолодел весь. Попробовал сказать как можно спокойнее и насмешливее:

– Да че его убивать, он и так со страха обделался! Пойдемте, братва, отсюда…

Но его никто не услышал. Все кричали, свистели и ждали приказа Гришки. А у Валерки началась паника: ему захотелось не просто убежать, ему захотелось спасти пацана! Это было невыносимо и ужасно, до боли стало жалко этого дрожащего, больного мальчишку. Казалось, что его страх – животный, безумный страх, проник в Валерку, и у стены подвала стоял не испуганный дауненок, а он сам. А Гришка тем временем зачерпнул из стоячей, подвальной лужи жидкую грязь и очень точно направил в лицо мальчишке. Тот издал какой-то пищащий, птичий звук и закрыл лицо руками. Комья грязи полетели градом. Жижа растекалась по голым ногам, рукам, оставалась жирными пятнами на голубой майке. Внезапно мальчишка опустил руку, его лицо исказила гримаса ужаса, а черные, раскосые глаза бегали бешено из стороны в сторону. Валерка увидел, что по ногам мальчишки струйками потекла моча.

– Бей ссыкуна!

Казалось, только этого момента они ждали.

– Нееет!!! Неееееет!!!! – Валерка не узнал своего голоса: Сволочи! Гады!!!!

Он визжал и резал кулаками воздух. Глаза были закрыты, и он не видел, что пацаны расступились.

– Ты, че, припадошный?

– Сволочи, оставьте его! Нееет!!!!

Валерка ни о чем не думал, он был в ярости, он был готов бить, царапаться, кусаться, но все расступились и стояли в молчаливом недоумении. Валерка подскочил к Гришке, но был отброшен мощным ударом. Улетел на пол, прямо под ноги к дауну, и опять вскочил. Внезапно в подвале зажегся свет. Пацаны рванули в рассыпную. Валерка увидел тетю Нюру и толстую тетку – мать Китайца. Она проворно подскочила к сыну, обхватила его пухлыми руками, прижала к себе:

– Все, все, золотко, мама с тобою, ничего страшного больше не случится.

И запричитала, заплакала, а мальчишка стоял по-прежнему неподвижно, как кукла.

Это произошло тридцать лет тому назад. Валерий Иванович – владелец небольшой кондитерской фабрики. Удачливый, работящий бизнесмен, муж и отец двух сыновей.

Все в его жизни хорошо, только вот замечает он за собой одну странность: избегает Валерий Иванович попадать в толпу – не ходит на стадионы, концерты, не любит ездить в общественном транспорте в час пик. Когда мы с ним докопались до корней проблемы, он был явно удивлен. А потом стал рассуждать, что если бы не этот случай, неизвестно, как бы сложилась его судьба. Его бывшие приятели по двору – кто спился, кто сел в тюрьму, а кого уж нет на этом свете. А эта история про больного мальчика до сих пор вызывает у него слезы. Наверное, это называется «совесть».

Ночная смена

Новую ночную няню дети сразу невзлюбили. Звали её Галина. Она подменяла Марию Антоновну – бабу Машу. Была еще Анфиса Дмитриевна, она не разрешала называть себя иначе, как по имени-отчеству. А днем работали добрая мама Катя и строгая мама Антонина. Галину дети не называли никак, просто не обращались к ней – такой был детский протест. За годы своей жизни они повидали разное обращение и научились себя защищать, кто психологически, а кто и физически, и сделались почти неуязвимы. Что для домашнего ребенка – травма, то детдомовцу просто неприятность.

Ване досталось больше многих. С первых дней жизни мать от него отказалась, но не навсегда, а на несколько месяцев, пока жизнь не наладит. За эти месяцы у Вани проявилась какая-то непонятная болезнь: то, что вначале было принято за обычную опрелость, превратилось в кровоточащую рану. Кожа трескалась и слезала клочьями, осталось чистым только светлоглазое личико. От боли мальчик орал беспросветно, врачи ничем помочь не могли, только кололи успокоительное, чтобы он мог поспать несколько часов. Увидев свое больное дитё, мать опять исчезла. Но, слава Богу, появился дядя Саша – первый в жизни Вани родной человек, не по крови, а по отношению. Он пришел в больницу сразу после медицинской академии, был неравнодушен и заботлив, и к Ванькиной судьбе отнесся с пониманием. Понял, что при таком подходе брошенный младенец просто погибнет. Настаивал на разных обследованиях, пробовал составлять болтанки, консультировался со своими бывшими преподавателями, ночи напролет листал справочники и журналы, пытаясь разгадать тайну неведомой болячки. А еще разговаривал с младенцем и носил ему из дома, от своего родного сына отрывая, дефицитные детские консервы. То ли лечение помогало, то ли любовь доктора, но Ваня стал прибавлять в весе, вставать, и, наконец, в полтора года пошел. Дядя Саша первый запретил Ваню бинтовать, принес в палату обогреватель, чтобы голый мальчик не мерз. Болезнь чуть отступала, кожа покрывалась коркой, прекращала кровоточить, и Ваня получал ненадолго облегчение, но вскоре опять тело начинало зудеть, корки трескались, и все начиналось заново. К боли мальчик уже привык, а вот зуд выносить не мог. В это время сестры на ночь прибинтовывали ему руки к телу, он кричал, катался по кровати, лишь под утро забываясь недолгим, тревожным сном.

Так и жил Ваня в больнице почти до трех лет. Дядя Саша не сдавался, и когда подвернулся случай – в городе проходила медицинская конференция, выступил с докладом, вернее просто вырвался на трибуну и рассказал о неизвестном недуге, показал ужасающие слайды с видами Ваниного тела. На следующий день в больницу прибыла делегация с учеными мужами. Больница была не готова к визиту и встретила именитых гостей убогими, сквознячными палатами, запахом кислых щей, несвежим бельем и отсутствием Главного на рабочем месте. И хоть делегация не имела намерения проверять, в больнице случился переполох. Ваню смотрели внимательно, гладили по голове, щупали и слушали, листали карту и говорили на непонятном языке. Дядя Саша суетился рядом, заглядывал с надеждой именитым коллегам в глаза, но ответа никто не находил. Когда консилиум уже себя исчерпал, в палату с опозданием приковыляла старая профессорша. Мужи почтительно встали, закивали и расступились. Бабуля повертела Ваню и изрекла: «Я знаю, что это такое. Болезнь редкая, раз в сто лет, я видела всего два случая. Описана в справочнике 1923 года…» и далее последовали медицинские подробности, суть которых сводилась к тому, что жить с этим можно долго, но плохо, в связи с редкостью случаев данных по лечению нет. С тем и удалились. Сразу после их ухода прибежал Главный, которого вызвонили из дома, и прямо в коридоре стал орать благим матом на дядю Сашу. К концу смены дядя Саша пришёл в палату к Ване и стал объяснять малышу, что он из больницы уходит, но Ваня теперь будет жить в другом месте, и там ему будет хорошо, что он его устроит в самый хороший детский дом. За положенные две недели отработки дядя Саша действительно подготовил все документы и передал мальчика из рук в руки Марине Сергеевне, врачу детдома, женщине, которую знал уже много лет и доверял беспредельно. Объяснил ей, что лечения в больнице не будет, раз уж профессора не знают, что делать, то обычные медики и подавно, рассказал рецепты болтанок, которые применял и исчез из Ваниной жизни. Ваню привели в младшую группу, и дети по своему малолетству, не поняли его исключительности, приняли таким, какой есть – с кровавыми корками на теле, в необычной, широкой рубахе и штанах на несколько размеров больше. Мама Катя к мальчику прониклась, Анфиса Дмитриевна относилась на первых порах с брезгливостью, но со временем тоже привыкла, хотя симпатии особой не питала. Мальчик капризничал во время обострения, но был приветлив и смышлен, когда наступала ремиссия. Когда становилось особенно тяжело, Марина Сергеевна брала его в бокс, просиживала рядом часами, читала, отвлекала разговорами. Несколько раз Ваню увозили в больницу. Там было ужасно – на него кричали и делали больно, и, поскольку толку в лечении не было, Марина Сергеевна забирала Ваню в детдом. Так продолжалось несколько лет. Однажды, мама Катя, меняя Ване окровавленную рубаху, сказала:

– Ванюш, ты уж выздоравливай. Как выздоровеешь, так мама тебя домой заберет.