Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 26)

– А от снега тоже можно заболеть?

– Конечно.

– И что, опять чесаться будет?

– Нет, Вань, есть другие болезни… Но тебе о них знать не надо, ты свое за всю жизнь отболел.

– Мама Марина, а я теперь здоров?

– Да, Ванюша, бабушка сказала, что еще месяц помажем и все.

– И тогда меня мама заберет?

– А ты хочешь?

– Нет, я хочу с тобою жить и с папой Колей.

– Значит, будешь жить с нами. Вот, через год в школу пойдешь, и мы даже днем не будем в детский дом приходить.

– Мама Марина, а ослика когда пойдем смотреть?

– В выходные. Коля из командировки вернется, и пойдем. А еще скоро приедет Алеша, он вернется из армии. Ты знаешь, у тебя теперь есть старший брат, он тебя в обиду никому не даст…

А снег все падал, и уже не было видно и черноты, и грязи, и опавших листьев. Жизнь начиналась с чистого листа.

Подружка

В детстве я умела дружить. Не то, что сейчас. Каждый период детства знаменовался подружкой. И другая не появлялась, пока предыдущая не исчезала. Причиной конца дружбы были переезды. Взрослые не принимали во внимание такой факт, как дружба детей, и имели обыкновение менять место жительства. Оторванные друг от друга мы страдали, детское естество требовало присутствия, участия, общения, совместных игр и переживаний, и мы заводили себе новых подруг.

Самой продолжительной моей подругой была Лариска – девочка рослая, сильная, с активной жизненной позицией и тягой к приключениям. Я же, напротив, была худа, мала и осторожна. По-видимому, одно связано с другим: малый вес предполагает больше опасностей. Детские психологи объяснили бы нашу парочку, как классический пример дополнения недостающих качеств, то есть когда ребенок ищет себе друга, который бы компенсировал его слабые места. Но они бы ошиблись. Никакого расчета, а тем более выбора не было. Ну, хотя бы потому, что первая наша встреча произошла в запредельно раннем возрасте. Сейчас дети такого возраста гуляют под строгим приглядом и перемещаются только за ручку. Тогда же, ребенок выпускался в жизнь, как только начинал ходить не спотыкаясь. И Лариска пришла к моему дому, в мой дворик, из которого я еще опасалась выходить, а она уже передвигалась в пространстве смело и независимо. И мы придумали забаву – кидать консервные банки. Не спрашивайте меня, куда и какие, и тем более – зачем. Не помню и не знаю, но факт отпечатался в моей памяти, как одно из самых ранних воспоминаний детства. Было нам тогда года 3—4, дом – объективное тому свидетельство, позже мы переехали в другое место. И с тех пор Лариска стала неожиданно ближе – перейти через дорогу.

Лариска открыла мне двери в кочегарку – таинственное царство, порог которого переступали только избранные детские ноги. В кочегарке работала Ларискина мама, тетя Нина. А я была Ларискина подружка. Поэтому нам было можно. И тете Нине было безразлично, куда мы полезли и зачем, и когда мы оттуда вылезем. Она сидела на первом этаже и вязала. А рядом с нею сидела какая-нибудь женщина, тоже мать, к которой также забегали её дети. Женщины вязали и разговаривали, и я думала, что это очень хорошая работа. Но потом они откладывали свое вязание, завязывали платки по самые глаза, застегивали рабочие, серые куртки, брались за лопаты и начинали кидать уголь в открытые топки. Кидали молча и тяжело, с большим размахом, чтобы забросить подальше, по очереди, по ряду, в каждую печь. Потом опять садились, стягивали платки, обтирали лица и опять начинали вязать. Все это я наблюдала с площадки лестницы, и мне было интересно. А Лариске – нет, она это видела тысячу раз, и она меня торопила, требовала двигаться вперед. Огромная, теплом дышащая кочегарка была заполнена трубами и увита лестницами. Были какие-то комнатки, проходы, лабиринты коридоров, и каждый раз мы находили что-то новое. Я до сих пор помню громкий гул наших шагов по железным ступенькам, и то, как судорожно я цеплялась за перила, и как холодело в животе от высоты и неустойчивости. А Лариска топала своими уверенными ногами впереди, едва придерживаясь, и вид её мелькавших стоптанных сандалий не давал мне никакого пути к отступлению.

Мы играли. Если рассматривать нашу пару с позиции «ведущий-ведомый», то точно и не скажешь. Когда как, смотря что. Я придумывала: лечить деревья (мазали стволы машинной смазкой – банку нашли на помойке), выслеживать шпионов (в военном городке, где мы жили, должны быть шпионы!), или что-то банальное – пупсики, секретики в песочнице, поход. А Лариска очень классно реализовывала. Именно она дала мне ощущение, что все придуманное можно воплотить. Можно, к примеру, придумать и показать театр. Делались билеты, вешались афиши, для верности стучали в каждую дверь и говорили: «У нас будет театр, приходите к 6 часам на представление – Куда? – А вон туда, возьмите билет». Потом начиналось самое сложное – занавес. Между двух сосен натягивалась веревка, и потом Лариска прыгала (!) на табуретке, пытаясь забросить сверху покрывало. Я суетилась рядом и помогала. Потом из дома тащили все, на чем можно сидеть. Потом доставались «костюмы» – сарафаны и халаты, платки и шляпы – годилось все, предпочтение отдавалось «красивому». (Однажды, движимая тягой к красоте, я принесла мамино праздничное платье, расшитое бусинками, и оно было снято с меня прямо во время спектакля. Это был провал. Самый большой провал в моем сценическом опыте!) Потом начинали приходить зрители. До сих пор удивляюсь, как взрослые, занятые домашними делами тетки, оставляли свои кастрюли-тазики и, смущаясь друг перед другом, выходили в назначенный час к соснам. Садиться они почему-то отказывались. Наверное, это окончательно подтвердило бы бессмысленность их поступка. На стулья и импровизированные скамейки усаживалась ребятня, а взрослые стояли, щелкая семечки до того момента, пока мы не объявляли: «Спектакль закончен!». Но перед эти надо было еще что-то показать. Увлеченные всеми хлопотами, мы абсолютно не думали, что будем показывать. Были экспромты, были песни, которые пели в «костюмах», и стихи, которые читали с инсценировкой, и сценки, которые придумывали на ходу. После каждого номера требовалось переодеться. И зрители терпеливо ждали. А мы торопливо меняли костюмы, и мимо проезжали машины, потому что с другой стороны занавеса была дорога. Я научилась ловить настроение «зала» и управлять им: как только интерес пропадал, надо было вытворить что-то эдакое – словечко или интонацию, или движение телом: «…Раз ку-ку, два ку-ку, оба шлепнулись в муку!» – и завалиться на землю, и ноги в небо, и Лариска повторяла все за мной… Зрители смеялись, это было восхитительно! Мы брали отнюдь не сюжетом, мы брали игрой! А это ли не театр?

Ближе к холодам срабатывал инстинкт подготовки и заготовки. Готовились к зиме. Местом был выбран домик на детской площадке. Как-то очень давно, когда еще были малы и не имели веса в детском обществе, мы с Лариской заняли домик. И нам его уступили за ненадобностью. Мальчишек больше интересовала горка и качели, а девочки были еще младше и довольствовались песочницей. Мы вешали в домике занавески и тихо играли в кукол. Но с возрастом нам захотелось права на собственность. Как бы там ни было, но пока домик находится на детской площадке, он всеобщий. И мы решили его перетащить. Лариска, поддав плечом в стенку, определила, что от таскаемый, но одним не справиться. Мы нашли Сашку Зиновьева – больной, умственно ущербный пацан, старше нас на много лет, радостно воспринимающий любое детское внимание. И он, своими слабыми мозгами, придумал усовершенствование нашему плану – домик надо не тащить, а катить: завалить на стенку, потом перекатить на крышу… Домик стонал, гремел безбожно жестью крыши, но держался, поражая стойкостью конструкции. Так мы таскали его несколько лет. Он стоял между сараями, у дороги, около Ларискиного дома, около моего. Сашка не вдавался в подробности – он катил, а после мы его прогоняли. До следующей миграции. Подготовка жилища к зиме заключалась, естественно, в его утеплении. Лариска придумала постелить полы: проложить доски на скамеечки, пристроенные по периметру домика. Доски просто так не валялись, они добывались с риском, то есть попросту были украдены. Многие не подходили по размеру, их надо было пилить или выбрасывать, как не прошедших по стандарту. В этой тяжелой работе от меня было больше суеты, чем пользы, и все доставалось Лариске. После проведенной реконструкции, домик стал ощутимо ниже, но мы собирались в буквальном смысле «залечь в спячку», и этот факт не смущал. Опять из дома тащились тряпки, но уже по принципу «что теплее». Все внутреннее пространство превращалось в тряпичный кокон, и, когда нам показалось, что достаточно, мы залегли. Лежали на куче одеял и фуфаек, укрытые такой же кучей, и уверяли друг дружку, что тепло. Значительно теплее, чем на улице! На самом деле хотелось домой, туда, где топилась печка, и можно было снять пальто и порисовать… Но не признаваться же, что такой замечательный проект провален! Мы собирались ночевать в этом домике. Договорились, что не сегодня, а завтра… Вернулись весной, разгребли сырые, пахнущие плесенью тряпки и стали думать, куда перетащить домик.

Один раз мы решили поменяться родителями. Лариска, как мне казалось, жила намного лучше, чем я. У нее в семье не было младших, и она была вольна идти, куда захочет. Например, в кино. Я тоже, в принципе, была вольна, но у меня были сестры. Мама так и говорила: «Иди, куда хочешь, только Жанну с собой бери». Это значит, что «куда хочешь» точно не получится, Жанне всего три года. У Лариски же только старший брат, который хоть и поколачивал её время от времени, но и защищал, чтобы не обижали другие. Еще одно несомненное преимущество – У Лариски в доме было много вкусной еды. И её можно было брать, не спрашивая. Огромный холодильник «Зил» хранил в себе куски колбасы и сыра, банки со сметаной и молоком, сало, завернутое в тряпочку, консервные банки с быком на обертке, закрутки с салатами и аджикой. Богатство! А под диваном, я знаю, были банки с компотами и вареньем, и хоть они и не предполагались в свободное пользование, мы с Лариской иногда открывали одну тайно и съедали всю целиком, чтобы тетя Нина не заметила. Потом надо было вымыть банку и подбросить её к остальным пустым, на веранду. У нас же все было под расчет, и на виду, и не так много, и я завидовала. Меняться родителями решили так: я напишу записку своей маме, а Лариска – своей, мол, мы меняемся, и это теперь твоя дочь (Вот дурочки-то!). Сделали. Являюсь я с этой запиской к тете Нине – принимайте новую дочку! Она прочитала, ухмыльнулась, говорит: «Ну хорошо, живи у нас.» Я радостная: «тетя Нина, а можно в кино?» Иди, говорит. Я пошла. Сеанс «солдатский», бесплатный, ребятня пробиралась без труда, если не было мест, садились солдатам на колени. Оказалось – ничего хорошего: фильм скучный, в зале душно и портянками воняет страшно, сидеть на коленях неудобно, сплошные разочарования! Прихожу в свой новый дом, а там никого. Ключ нашла под половичком, как и положено, зашла в темный, пустой дом, свет кругом включила, чтобы страшно не было, полезла в вожделенный холодильник. Сжевала без удовольствия кусок колбасы, запила компотом, и так мне грустно стало! А у нас дома горячий борщ, дети бегают, визжат, к маме, наверное, какая-нибудь подружка пришла, и они разговаривают о чем-то интересном… На следующий день мы поменялись обратно. Лариске тоже не понравилось, сказала – очень шумно.