Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 28)

Вторым уроком был русский. Раиса собрала тетради с домашним заданием и объявила тему сочинения: «Героические женщины Советского Союза.». Витька в последнее время стал спокойнее относиться к учебе, просто делал, что мог, не переживая за результат. Начал писать про Валентину Терешкову. И даже написал несколько фраз. А потом, в задумчивости вдруг глянул на Раису и обомлел: она держала в руках открытку с зайчиками. Просто достала ее из Витькиной домашней тетради и читала. Витька похолодел и хотел было уже вскочить, выхватить открытку и убежать. Но противный, вязкий страх сковал, обездвижил, и он просто наблюдал за выражением лица учительницы. Даже показалось, что она сейчас просто положит открытку на место и промолчит. Но на её лице вдруг появилось насмешливое выражение, и, не глядя на Витьку, громко и отчетливо Раиса Антоновна произнесла: «А знаешь, Коробков, я вижу твое будущее. Будешь ты дворы мести, потому что ни на что больше не способен. Даже открытку девочке не можешь без ошибок написать. Слово „целую“ пишется через букву „Е“».

Кое-кто засмеялся, послышались шуточки. Но Витька не слышал и не понимал слов, не видел лиц: он умер, исчез, спрятался от всего происходящего и пришел в себя только после того, как прозвенел звонок.

Виктор Коробков погиб в Афганистане через 4 года. Смертью храбрых. Школа послала ходатайство на открытие мемориальной доски. Спешили, хотели приурочить открытие к началу учебного года. По этому случаю торжественная линейка проходила не на стадионе, как обычно, а перед крыльцом школы. Сначала говорил директор – о героических учениках, вышедших из стен школы, об интернациональном долге, об идеях социализма. Потом с подготовленной речью выступила Раиса Антоновна, как бывший классный руководитель Коробкова. Про то, каким хорошим товарищем был Витя, как серьезно и ответственно относился он к учебе и общественной жизни. Потом дали слово Сергею Мохову – тоже выпускнику школы, который служил с Коробковым в одной роте. Мохов вышел на крыльцо, замялся, сказал что-то тихо, не поднимая глаз от земли. В толпе учеников зашумели, раздались смешки. Раиса Антоновна, спасая положение, нарочито громко и неестественно звонко выкрикнула:

– Расскажи нам, Сергей, как героически служил Виктор.

– Да что говорить-то? Злой он был, Витька. И не боялся ни черта… ничего. Под пули лез, как будто смерти искал. Вот и нашел…

Мохов замолчал, развернулся и пошел прочь. Кто-то произнес тихо: «Контуженный он…»

– Спасибо тебе Сергей. Мы гордимся вами и вашим ратным подвигом. Похлопаем, ребята, нашим героям!

Хотели еще музей в школе сделать. Говорят, что была предсмертная записка Коробкова матери. Но мать ее не отдала, даже сфотографировать не разрешила. Сказала: «Да там все равно ничего не разберешь. Почерк у Витеньки был непонятный…»

Где оставишь – там найдешь

…А кому раньше было легко? Я вот одна с грудным ребеночком на руках осталась, и ничего. Не смогла мужу измены простить, не вытерпела его кобелиную натуру. Уж как он просил, как в ногах валялся! «Нет, – сказала, – не будет у тебя ни жены, ни сына!». И слово свое сдержала, близко к ребенку не подпускала. Года три он добивался, а потом пропал. И за всю жизнь больше не появился. Вот так дети мужикам-то нужны! А с мальчиком мне повезло. Спокойный рос – где оставишь, там и найдешь. Я так в яслях и сказала. Они брать не хотели, говорили – группа переполнена. А с моим=то хлопот никаких: покормил, на горшок посадил, спать уложил… Я однажды незаметно к забору подошла, посмотреть, как он с детками играет. Все ребятишки снуют туда-сюда, что-то строят, возятся, в песочнице копошатся. А мой сидит спокойно на скамеечке и вдаль смотрит. Я его, когда совсем маленький был, к стулу привязывала. Я же одна, помочь некому, а надо и в магазин сбегать, и в аптеку. Вот я его к стулу пеленкой примотаю и к окошку поставлю: смотри на улицу – машины ездят, собачки бегают. А сама быстренько по делам. Он поначалу орал так, что я от соседнего дома слышала, а потом ничего, привык. Даже воспитатели в садике жаловались: «Необщительный он у вас, к детям не тянется, не разговаривает». Ничего, говорю, всю жизнь молчать не будет, наговорится еще.

Я тогда на заводе укладчицей работала. Так никто даже и не догадывался, что у меня ребенок маленький. Ни больничного, ни отгулов, ни отпуска лишнего позволить себе не могла. Это сейчас – чуть кашлянул, «скорую» вызывают. Некоторые девицы так обнаглели, что на работе появляются только чтобы больничный в бухгалтерию отдать. У них, видишь ли, дети болеют! У меня тоже болел: таблетку в рот ему суну, чаем залью и конфетку, чтобы не плакал. А он ведь все понимал, что у матери работа, план, что мама у него передовик производства, и такой матерью гордиться надо. А я так воспитана – сначала дело сделай, а уж потом все личное. Однажды, помню, приволокла своего Алешку в садик, а его не берут – карантин! Я им: «Как же так, мне же на работу, куда же я его дену-то?» А они мне: «Участковому объясните, он больничный выпишет». Я и с больным-то ребенком больничный не брала, а тут живой-здоровый, и мне с ним дома сидеть?! Возвращаюсь домой, а у подъезда девочки-соседки на скамеечке играют. Я их и спрашиваю: «Почему не в школе-то?», а они: «Так каникулы же». Вот и уговорила девчонок с Лешкой посидеть, шоколадку пообещала. Квартиру им свою открыла, кашу утреннюю на плиту поставила: проголодается – покормите. А они мне: «Тетя Лена, вы не беспокойтесь, что мы с ребеночком не справимся?!». Работаю я, а сердце не на месте. Не выдержала- отпросилась на час раньше. Трамвая не дождалась, бегом пустилась. Правда, по дороге два трамвая меня обогнали. Прибегаю домой – Лешенька мой сидит, глазки красные, ротик открыт, и слюнки текут. А девчонки, как меня увидели, бежать домой. Даже за шоколадку не спросили. «Что, спрашиваю, сыночек, с тобою?». А он молчит и ручкой на кастрюльку показывает. Думала, есть хочет, а он ни в какую – руку мою с кашей отталкивает и плачет. Смотрю, красненький весь и лобик горячий. Я к соседкам: «Что случилось?» А они: «Ничего, все в порядке…» А я по глазам-то вижу, что не в порядке, скрывают что-то. Схватила я младшую, тряхнула хорошенько, она расплакалась и рассказала, что Лешеньке в рот они кашу кипящую засунули. Нечаянно, на плите передержали. Я его всю ночь холодной водичкой отпаивала, да компрессы на голову прикладывала. Соседка прибежала злая, мол, я ее девочек в няньки не нанимала, чтобы потом с них спрос держать. Поругались мы с нею тогда, крепко поругались. Так с тех пор и не разговариваем. У нее девчонки уже взрослые, одна сына в коляске катает, увидит меня – отворачивается. Как будто это я их ребенка недосмотрела, а не она моего. А с сыном все обошлось, похудел только страшно: неделю ничего в рот не брал, только пил.

Потом меня по профсоюзной линии начали продвигать. Полегче стало физически, с моей работой-то прежней не сравнишь. Но заседания, документация, ответственность большая.

Раньше то у профсоюзов сила была – и деньги распределяли, и путевки, и продовольственные наборы. Все в моих руках было. Но себе ведь ни разу ничего не взяла, все на общих основаниях. Дошла до меня очередь набор получать – возьму, не откажусь, а без очереди никогда. Наборы иногда хорошие были: и лосось, и тушенка, и колбаска копченая. Однажды, Леша уже в школу ходил, попросил он на день рождения друзей пригласить. А я то на гостей не рассчитывала, так, коробочку конфет приберегла, а больше ничего. И ведь могла же себе набор один взять – не посмела. Принципы у меня такие по жизни- все должно быть по справедливости! Села, сыночку все объяснила, мол, не можем мы себе позволить гостей собирать. Семейно отпразднуем, чайку попьем, нет у меня возможности чужих детей кормить. Он понял, уговаривать не стал и больше никогда с такой просьбой ко мне не обращался. Понятливый рос: «нет» – значит «нет».

Мне подруга советовала: «Съезди с Лешкой в дом отдыха. У тебя же путевки льготные – куда захочешь!». Не поехала я, одного сына отправила в санаторий нервы лечить. Врач посоветовал, а так бы и не взяла я эту путевку. Он же у меня писался долго, и глазом стал дергать. Учительница жаловалась, что заторможенный. Не поймешь их, педагогов, лучше что ли, когда дети истерики закатывают? Спокойный он у меня, а то, что ногти грызет, так это мигом отучить можно: пальцы горчицей намазал, и все. Эка невидаль – ногти грызет! Но отправила я его все же в санаторий. Три месяца он лечился. Однажды я выбралась навестить его, дорога на полдня. Приезжаю, смотрю, а мой Лешенька в палате со взрослыми ребятами. Увидел меня – разрыдался, домой стал проситься. Оказывается, в его возрасте мест не было, его к старшим и поселили. А они издевались над ним, кукарекать заставляли, били даже. Вылечил нервы, называется! Я к главному пошла, скандал устроила, добилась, чтобы место ребенку нашли. Мигом все исполнилось! Домой я его не забрала тогда, еще месяц оставался. А у меня как раз отчет за год готовить надо, да и с деньгами я не рассчитала – ковер купила. Думаю, мне одной денег хватит, а Леша в санатории. Не дело это, капризам потакать. Я как на современных мамашек посмотрю – кого растят?! Хочешь игрушечку – получи, хочешь шмотку какую – бери! А я своему первые новые штаны в восьмом классе купила. До этого все в поношенном ходил, мне женщина одна на работе отдавала. У нее муж начальником работал, вещи они хорошие доставали, а сын был хоть и погодка Лешкин, но покрупнее намного. Вот она мне и дарила. Куртку отдала хорошую, германскую, почти новую. А сынок и не жаловался, понимал, что матери тяжело. Да и не было у него пристрастия к шмоткам этим, как у нынешних.