Ирина Шевцова – Диалоги с внутренним ребенком. Тренинг работы с детством взрослого человека (страница 30)

Отец у Кости, конечно, был, но мама когда-то выиграла войну против отца и не позволила ему близко подходить к Косте. И этим гордилась, но что в этом хорошего, Костик так и не понял. Знал лишь, что мама на отца в обиде и видеть его не хочет. А Костя хочет, но тема закрыта – так однажды сказала мама. Может мяч подарит тети Лены новый муж? Костя вернулся мыслями в реальность и опять чуть не расплакался. Что делать, он не знал. В животе бурчало нестерпимо, поесть он так и не успел и сейчас вспомнил даже кусок булки с маслом, которую скормил кошкам. Проспект внезапно опустел, закрылись магазины. Стало холодно, и Костя застегнул на все пуговицы школьный пиджак. А что же делать, когда наступит ночь? И когда вообще можно вернуться домой? Ведь когда-то же мама его пустит!

Костя увидел, как далеко он ушел от дома, и стал возвращаться быстро, почти бегом. Ему нестерпимо захотелось увидеть свои окна. Двор слабо освещался одним фонарем, и Костя не мог решить, что страшнее – идти по свету, где тебя могут увидеть какие-нибудь бандиты, или по темноте, где страшно и без бандитов. У их подъезда стояла милицейская машина. «Наверное, опять тетя Наташа вызвала, чтобы пьяного мужа сдать» – подумал Костя. Решил на глаза милиционерам не попадаться – начнут расспрашивать, еще заберут, чего доброго. Пошел в соседний двор, откуда видны окна их квартиры. От ветра и от страха спрятался в домик на детской площадке и стал смотреть на окна. Все три окна горели, что случалось редко, обычно мама экономила электроэнергию, и свет зажигался только там, где они находились. Костя представил, как мама с тетей Леной и ее мужем сидят в комнате за столом, едят мясо с картошкой и салат с майонезом, и, может быть, даже пьют компот из вишни, который с прошлого лета стоит в кладовке. Рот наполнился слюной, и опять затошнило.

Косте стало жалко себя, он понял, что эту ночь не переживет, обязательно умрет. Замерзнет в этом домике или умрет от голода, или придут пьяные парни с гитарами и изобьют его до смерти. В прошлом году избили пацана из соседнего дома, он умер прямо во дворе, вытекла вся кровь. Так рассказывали на скамейке, говорят, ему разрезали артерию. А может самому разрезать себе артерию и умереть, чтобы тебя не убили? Костя лег на узкую лавочку и заплакал: «Мамочка, миленькая, прости меня пожалуйста!». Он плакал и причитал, пугаясь своего голоса, но держаться больше сил не было: «Я не буду пачкать брюки и посуду буду мыть, и один вечером буду оставаться, когда ты на работу уйдешь, даже не буду проситься с тобой – только пусти меня обратно…» – слезы текли потоком, и остановить их было невозможно.

– Пацан, ты чего ревешь, а ну-ка, иди сюда! – в проеме двери, нагнувшись, стоял огромный мужик.

– Я так, я ничего, я сейчас домой пойду…

– Так, а тебя не Костей ли зовут случайно?

– Да, Костя Никифоров, я из 242 школы 2"Б, – Костя решил, что дядька из милиции и надо ему все рассказать, тогда он его не заберет.

Мужчина влез в домик и внезапно подхватил Костика на руки и вынес из домика, как маленького. А Костя опять расплакался и даже не стал сопротивляться – уткнулся дядьке в плечо и затрясся от беззвучного плача. А тот стал гладить его по спине: «Ну ты, Костик, и переполошил всех, с милицией тебя разыскивают. И мать волосы на голове рвет.». «А зачем она волосы рвет?» – мелькнула у Костика мысль, но говорить он не мог. Когда мужчина занес его в подъезд, Костя успокоился – понял, что тот несет его домой. Дверь он толкнул ногой и только в прихожей поставил на пол – «Принимайте свою пропажу!». Мама почему-то сидела на полу и почему-то подползла к Костику на коленях, уткнулась лицом в пиджак и завыла. Костя никогда не слышал, чтобы мама так плакала, и стал гладить ее по голове: «Мамочка, миленькая, прости меня, я больше так не буду…». Мать подняла мокрое лицо и судорожно стала целовать Костины руки, шею, щеки.

– Тань, ну что ты, мы же говорили, что найдется, что плакать-то? – из кухни вышла тетя Лена.

– Надо в милицию позвонить, что нашелся.

Оказалось, что еды, о которой мечтал Костя, нет, и праздничного, накрытого стола тоже нет. На подоконнике в кухне стола коробка с тортом и бутылка вина. А мясо так и осталось в раковине. Тетя Лена сварила Косте кашу, и он умял целую тарелищу. А они сидели вокруг – мама, тетя Лена и ее новый муж, дядя Андрей, и смотрели, как он есть. Мама успокоилась и только гладила Костика по руке.

– Я же говорил, что от дома он далеко не уйдет, и в подвал ночью не полезет. Сам из дома пацаном убегал, но как ночь – к дому поближе. В домике на детской площадке лежал, и не заметишь. Услышал, как кто-то ревет, иначе бы мимо прошел.

Уснул Костик моментально. Вот еще была кухня, тарелка с кашей, мама, голос дяди Андрея… И вдруг, как по волнам, плавно так, его понесло, и почувствовал под щекой прохладу подушки, тяжесть одеяла и мамин поцелуй. Подумал: «Все хорошо. Я не умер…» и уснул окончательно.

Любовь

С самого утра, буквально с момента, как открыла глаза, Юлька поняла, что сегодня будет замечательный день. Субботу она любила особенно, даже больше, чем воскресенье. Суббота сулила предстоящий отдых, она заканчивалась неспешным, расслабленным вечером, а сегодня, ко всем прочему, не надо было учиться – Юлька дежурила в гардеробе.

У дежурства были свои минусы – надо сидеть в училище начиная с нулевого урока и до конца четвертой пары, но ко второму курсу студенты уже знали все хитрости училищной жизни и приловчились дежурить по очереди. Основная работа дежурных была утром – раздеть людей перед первым уроком, и после третьей пары, когда необходимо было, наоборот, одеть основную массу студентов.

Юлька ехала как обычно – к первому уроку, а к «нулю» пришла Анжела, она жила в соседнем от училища доме. Выйдя из метро порадовалась заметному прибавлению дня – зимняя утренняя темнота сменилась сереньким, влажным утром. Юлька ненадолго приостановилась у киоска, отыскала глазами на самом дне стеклянной витрины огромный, прижатый многочисленными собратьями, апельсин – он её дождался! С понедельника Юлька загадала желание – если к субботе этот апельсин никуда не денется, то его купит она. Столь долгое ожидание было связано с получением стипендии именно сегодня. Обычно Юлька всю стипендию отдавала маме, если что-то покупала вкусненькое, то на всю семью. Но ей так захотелось безраздельно съесть этот апельсин, впервые в жизни ни с кем не поделиться – Юлька просто запретила себе терзаться муками совести. Впервые после зимней сессии она получает повышенную стипендию, и этой разницы с обычной должно хватить на вожделенный фрукт.

Всю дорогу до училища Юлька грезила о том, как она купит его на обратном пути, как доедет до вокзала, сядет в электричку, к окошку, на теплую печку, достанет свой апельсин… От этих мыслей рот наполнялся слюной, ожиданием этого удовольствия Юлька грела себя всю неделю. Внутри у Юльки происходили странные, не поддающиеся контролю процессы – то внезапно темнело в глазах, то становилось жарко, то холодно, иногда тряслись коленки, и становилось трудно дышать – она валила все на сессию, на недосып, на нервы, потраченные в ссоре с бабушкой, и, казалось, апельсин должен волшебным образом вылечить все недомогания.

Было еще одно переживание, о котором Юлька не рассказала бы никому, даже под самой страшной пыткой. Этим наваждением была любовь. Но не такая, как положено иметь в Юлькином возрасте, хотя, наверное, любая влюбленность, даже самая нормальная, вызвала бы у неё смущение – Юлька считала себя некрасивой, и, соответственно, не достойной ответного чувства, а в неразделенности всегда есть унижение. Она влюбилась в девушку. Случилось это в конце сентября: заболела физичка, и необходимо было где-то переждать полтора часа. Девочки из группы пошли гулять или сидели в столовой, а Юлька уселась в актовом зале с намерением почитать – книжка интересная, кресла в зале мягкие… Но неожиданно попала на репетицию ансамбля – девчонки готовились ко Дню первокурсника, поняла, что почитать не удастся и пересела поближе.

Ансамбль она видела много раз и даже мечтала в него попасть, но состоял он только из выпускниц, и Юлька довольствовалась пением в хоре. Пели девушки потрясающе, мастерски выстраивая многоголосие. Юлька мысленно подстроилась, песня гудела у неё где-то внутри, связки напрягались, и большим усилием она держала звук в себе. Она безошибочно вычислила ту, которая пела вторым, как у Юльки, голосом и стала «петь» вместе с ней. Девушка показалась Юльке прекрасной: стройная, высокая, с пышной копной волос, небрежно заколотой на затылке, и что-то было в ней еще, отличающееся от обычной красоты, что-то хищное, животное – то ли особый прищур глаз, то ли крылья ноздрей, то ли брови, изогнутые не так, как рисовали себе белесые девчонки, а каким-то особым образом. И тут Юлька впервые в своей молодой жизни поняла, почувствовала, что она готова смотреть и слушать вечно, что она не в силах встать и уйти, что она уже не сможет без этой девушки. Тогда, в зале, у неё впервые случился этот приступ головокружения, и он напугал, очаровал, перенес на короткое время в другое измерение. Чтобы как-то избавиться от наваждения, Юлька решила срочно уйти, но ноги, напротив, понесли её ближе к сцене. Как раз в это время девушки закончили репетицию и спускались по ступенькам в зал. Юлька во все глаза смотрела на незнакомку, ожидая что вот-вот что-то откроется, какая-то деталь, мелочь – может быть прыщик на щеке или оторванная пуговица, что сделает девушку обычной, уровняет их с Юлькой.